Тишина в танцевальном зале тянулась, тонкая и звонкая, словно натянутая струна. Слова Романа «Спасибо, что показала мне это» повисли в воздухе не как завершение, а как новое начало. Вера, всё ещё тяжело дышавшая в центре зала, чувствовала себя уязвимой, но совсем не так, как на набережной. Это была добровольная уязвимость. Мир не рухнул. Он не набросился на неё, не насмехался, не смотрел с жалостью. В его взгляде было нечто похожее на благоговение.
Она повернулась от зеркала, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, тело всё ещё вибрировало от последствий танца.
— Пожалуйста, — произнесла она мягче, чем намеревалась.
Он остался у скамейки, на почтительном расстоянии, словно понимая, что пространство вокруг неё всё ещё было священным.
— Я никогда не видел ничего подобного, — продолжил он с серьёзным взглядом. — Это… другой вид силы. Это так отличается от бокса.
Сравнение было настолько неожиданным, что остаточное напряжение спало. Лёгкая искренняя улыбка тронула губы Веры.
— Надеюсь, что так. — Она накинула на плечи толстовку, ткань стала желанным щитом теперь, когда представление закончилось. — Речь идёт о выражении. Бокс — это о… воздействии.
— О контроле, — мягко поправил он. — Речь идёт о контроле. О том, чтобы придать хаосу форму. Цель. — Он неопределённо махнул в сторону двери. — Поздно. Я провожу тебя домой.
***
Тишина, которая сопровождала их по дороге к квартире бабушке, была иной. Напряжённая атмосфера сменилась созерцательной. Городские огни, отражаясь на мокром асфальте, окрашивали мрачные петербургские фасады в золотисто-оранжевые цвета. Вера чувствовала себя необычайно лёгкой, словно танец не только выразил эмоции, но и физически снял груз с плеч.
Когда они подошли к её дому, Роман остановился у края двора. Вера заколебалась. Взаимность доверия казалась несбалансированной. Он видел её душу обнажённой в студии. Это было справедливо.
— Спортивный зал, где ты занимаешься боксом, — начала она неуверенно в тихом вечере. — Он… он такой же, как студия? Пустой, поздно ночью?
Он посмотрел на неё, понимание озарило его взгляд.
— Иногда… Почему?
Она вдохнула холодный воздух, острый в лёгких.
— Ты говорил про свой контроль. Я бы хотела увидеть его. Как-нибудь.
Она повторяла его собственную просьбу, возвращая её ему. Детектив в ней всё ещё был активен, но мотивы изменились. Она больше не исследовала угрозу; ей было любопытно узнать этого человека.
Роман изучал её лицо долгое мгновение, затем медленно кивнул.
— Завтра вечером. В девять часов. В это время там тихо.
***
На следующий вечер Вера стояла у входа в боксёрский зал. Он располагался в подвале под мясной лавкой — место, казавшееся почти до смешного шаблонным. Слабый металлический запах смешивался с ароматом влажного бетона. Даже с улицы она слышала ритмичные удары по тяжёлой груше. Она толкнула тяжёлую дверь.
Воздух, ударивший в лицо, имел физическую плотность: тёплый, густой, пропитанный запахами пота, кожи и мази. Это помещение было полной противоположностью её светлой, просторной студии. Это была пещера без окон, освещённая резкими флуоресцентными лампами, которые блестели на влажных от пота поверхностях ринга в центре. Тяжёлые мешки свисали с потолка, словно туши. Стены были увешаны выцветшими плакатами с изображениями бойцов и облезлой краской.
И там, в центре всего этого, стоял Роман. На нём не было его обычного свитера и джинсов. Только чёрные шорты, торс обнажён. У Веры перехватило дыхание. Внизу живота что-то сжалось. Она понимала, что он силён, но видеть это воочию — совсем другое дело. Его тело представляло собой ландшафт из чётко очерченных мышц — на плечах, спине, животе. Это не было показное совершенство бодибилдера; это была функциональная, мощная сила рабочего или воина. Узор из старых синяков и едва заметных шрамов рассказывал историю дисциплинированного насилия на его коже.
Он работал с тяжёлой грушей, и это был совершенно иной вид танца. Если её движения были плавными и протяжёнными, то его — компактными, взрывными. Джеб, кросс, хук. Комбинация выполнялась с такой скоростью и силой, что тяжёлая груша дрожала на цепях. Его работа ног была едва заметной, постоянно меняющимся балансом. Он дышал резкими стонами при каждом ударе — первобытный звук, одновременно пугающий и завораживающий.
Он ещё не видел её. Она стояла в тени у двери, наблюдая. Это была другая сторона «красивого и запертого сейфа». Это был механизм, который обеспечивал его безопасность. Контролируемое насилие, сфокусированная сила. Это должно было напугать её. Вместо этого она почувствовала прилив того же благоговения, которое он проявил к ней. Это была его правда, его язык.
После последней, оглушительной комбинации он остановился, уперевшись руками в грушу, грудь тяжело вздымалась. Он повернул голову и увидел её. Он не вздрогнул. Просто кивнул, словно знал, что она была здесь всё это время.
Он подошёл к скамье, сел, стянул перчатки и начал методично разматывать руки. Белая лента снималась длинными, медленными полосками, обнажая его сильные руки. Вера медленно приблизилась — пружинящий пол спортзала казался чужим под её ногами.
— Здесь шумно, — сказала она, не найдя лучшего слова.
— Так и должно быть, — ответил он, не отрывая взгляда от своего занятия. — Иногда мысли громче.
Она прекрасно это понимала. Вера села на скамью в нескольких шагах от него, наблюдая. Интимность момента была глубокой. Она находилась в его святилище, точно так же, как он был в её. Этот обмен казался священным.
— Не хотела бы ты… — начал он, затем замялся — настолько это было ему несвойственно, что сразу привлекло её внимание. Он закончил разматывать руки и посмотрел на неё. — Попробовать?
Вопрос был настолько неожиданным, что ей потребовалось время, чтобы осознать.
— Бить по груше?
— Да.
Часть её отпрянула. Идея насилия, даже контролируемого, симулированного, противоречила всему, что олицетворял танец. Но другая часть, та, что чувствовала силу в собственном теле во время больших прыжков, была заинтригована.
— Я не знаю как, — призналась она.
— Я могу показать.
Он встал и нашёл пару тренировочных лапок — мягких мишеней, которые тренеры надевают на руки. Надел их.
— Дело не в злости. Дело в точности. Как батман. Но с точкой удара.
Танцевальная аналогия обезоружила её. Он обращал внимание. Понимал связь.
Он показал ей, как сжимать кулак, как держать большой палец снаружи, как держать запястья прямо. Встал перед ней, подняв лапки.
— Джеб, — сказал он спокойным, наставническим тоном.
Она осторожно нанесла удар. Слабый, не сбалансированный.
— Ещё раз, — его голос оставался ровным. — От плеча. Не от руки. Это толчок, не замах.
Она попробовала снова и снова. Он оказался терпеливым учителем, корректируя её стойку, вращение.
— Ты танцовщица. Используй ноги. Толкнись задней ногой.
Она послушалась. И следующий удар пришёлся по лапке с приятным звуком. Не сильно, но чисто. По руке пробежала волна неожиданной энергии. Это не была злость. Это было… чувство власти.
Она посмотрела на него, широко раскрыв глаза. Он смотрел в ответ, и в его взгляде она увидела то же, что видела в студии: уважение и глубокое понимание.
В этот момент, стоя под резким светом спортзала, с покалывающей от удара рукой, Вера почувствовала, как последний кусочек её страха растворился. Человек, владеющий этой пугающей силой, был тем же человеком, который так нежно говорил о стенах и лесах. Сила была реальной, но контролируемой. И он только что дал ей небольшой, контролируемый вкус этого — не чтобы запугать, а чтобы включить в процесс. Показать, что сила во всех её формах может быть языком связи, а не только защиты.
Взаимное доверие было полным. Они позволили друг другу увидеть источник своей силы. И сделав это, открыли между собой новую общую силу.