— Вика, мне срочно сорок тысяч нужно на операцию, — Людмила Ивановна сидела на краю кухонного дивана, теребила платок в руках.
Виктория поставила чайник на плиту, достала две чашки. За окном шёл дождь, барабанил по подоконнику. Восемь вечера, конец рабочей недели. Хотелось просто упасть в кровать, но мать приехала без звонка, как всегда.
— На какую операцию? — Виктория насыпала заварку в чайник.
— На глаза. Катаракта. Врач сказал, срочно нужно, иначе ослепну совсем.
Виктория обернулась. Мать смотрела в пол, плечи сгорблены. Шестьдесят два года, седые волосы коротко острижены. Вид жалкий, беспомощный. Только глаза острые, следят исподлобья.
— Сколько стоит операция?
— Восемьдесят. Но мне хватит сорока, остальное Вера даст.
Вера — младшая сестра матери. Живёт в Подмосковье, замужем за каким-то мелким чиновником. Виктория её видела три раза в жизни, последний раз десять лет назад на похоронах бабушки.
— Хорошо, давай квитанцию, завтра переведу.
Людмила встрепенулась, глаза блеснули.
— Квитанция? Зачем? Я же наличными заплачу.
— Мам, я переведу на счёт клиники. Дай название, адрес.
— Вик, ты что, мне не доверяешь?
Виктория налила кипяток в чайник, медленно перемешала заварку.
— Просто хочу быть уверенной, что деньги пойдут по назначению.
Мать встала резко, схватила сумку.
— Значит, не доверяешь! Я тебя родила, растила одна, без мужика, а ты мне в глаза плюёшь!
Она хлопнула дверью. Виктория осталась стоять у плиты с чайником в руках. Вспомнила, как в шесть лет мать отвела её к бабушке на выходные и пропала на две недели. Как в девять лет забирала из школы соседка, потому что мама "задерживалась". Как в четырнадцать лет Виктория сама готовила себе ужин и делала уроки, потому что Людмила жила у очередного ухажёра.
А потом, в восемнадцать, когда Виктория поступила в техникум и съехала в общежитие, мать вдруг начала звонить. Интересоваться делами, приносить продукты. Виктория радовалась, думала: наконец-то. Наконец-то у неё есть мама.
Телефон завибрировал. Виктория глянула на экран. Полина.
— Мам, бабушка мне написала. Говорит, ты отказалась помочь с операцией. Это правда?
Восемнадцать лет, первый курс, живёт в общежитии. Виктория вздохнула.
— Пол, я не отказалась. Я предложила перевести деньги напрямую в клинику.
— И что? Бабушка же взрослый человек, сама разберётся! Мам, у неё глаза болят!
— Полина, ты знаешь, сколько раз я давала твоей бабушке деньги на лечение? Семь раз за последние три года. И каждый раз у неё что-то новое. То сердце, то суставы, то давление. А квитанций я ни разу не видела.
— Может, она их просто не сохраняет?
— Может. А может, тратит на другое.
Полина помолчала, потом добавила тише:
— Мам, я понимаю, что у тебя с бабушкой сложные отношения. Но она же твоя мать. Если не поможешь, кто поможет?
Виктория положила трубку и села на диван. Дождь за окном усилился. Она вспомнила, как полгода назад давала матери пятнадцать тысяч на зубы. Как два месяца назад — двадцать на лекарства. Как считала с Дмитрием, мужем, вечерами: сколько ещё откладывать на машину, когда старая "Калина" уже развалится окончательно.
А на следующий день Виктория встретила соседку матери, Ларису Петровну.
— Вика, твоя мама вчера в салон ходила. Прическу делала, маникюр. Говорит, на юбилей подруги собирается.
Виктория остановилась посреди двора.
— В какой салон?
— "Блеск", на Садовой. Я мимо шла, увидела её через витрину. Думала, ты знаешь.
Виктория пришла домой, села за ноутбук и набрала в поиске "салон Блеск Садовая цены". Стрижка — две тысячи. Маникюр — тысяча пятьсот. Укладка — полторы. Итого пять тысяч за один визит.
Она закрыла ноутбук и позвонила тёте Вере.
— Вера Ивановна, здравствуйте. Это Виктория. Хотела уточнить насчёт операции мамы. Вы правда даёте деньги?
Тётка на том конце помолчала, потом рассмеялась.
— Какие деньги, Вика? Твоя мать мне три года не звонит. У нас после бабушкиной квартиры отношения испортились.
— То есть вы не давали ей сорок тысяч на операцию?
— Я ей копейки не дам после того, что она сделала. Она тебе не рассказывала?
— Нет.
— Бабушка завещала квартиру нам пополам. Твоя мать подделала подпись в отказе от наследства и продала квартиру. Деньги себе забрала.
Виктория положила трубку. Сидела на диване и смотрела в одну точку. Потом встала, оделась и поехала к матери.
Людмила открыла дверь удивлённо.
— Вика? Что случилось?
— Я с Верой говорила.
Лицо матери окаменело.
— И что?
— Почему ты сказала, что она даёт деньги на операцию?
— А какая разница? Я твоя мать, я имею право...
— Право врать?
Людмила выпрямилась, голос стал твёрдым.
— Я не вру. Мне действительно нужны деньги.
— На операцию или на салоны?
Мать моргнула.
— Кто тебе сказал про салоны? Эта кура Лариска?
— Не важно кто. Важно, что это правда.
Людмила махнула рукой.
— Ну и что? Я что, должна ходить оборванкой? Мне ещё рано на кладбище! Имею право на себя тратить!
— На мои деньги?
— На твои, на чьи хочу! Ты моя дочь, обязана помогать!
Виктория развернулась и пошла к двери.
— Не приходи больше за деньгами.
— Ты пожалеешь! — крикнула мать ей в спину. — Останешься одна, как собака! Дочь такая же будет, бросит тебя в старости!
Виктория вышла на лестницу и поняла: руки дрожат. Не от злости. От облегчения.
Она доехала до дома и рассказала всё Дмитрию. Муж слушал молча, потом обнял.
— Давно пора было.
— Она моя мать.
— Она паразит. И ты это знаешь с детства.
Виктория уткнулась лицом в его плечо. Почему так больно отрезать того, кто никогда не любил? Почему чувствуешь вину за то, что просто перестал кормить того, кто тебя пожирал?
Полина позвонила на следующий день.
— Мам, бабушка мне всё рассказала. Ты правда отказалась ей помогать?
— Пол, твоя бабушка лжёт. Никакой операции нет. Деньги ей нужны на салоны и развлечения.
— Откуда ты знаешь?
— Я проверила.
Полина помолчала.
— Мам, но она же всё равно твоя мать. Может, она просто не хочет признаваться, что хочет пожить для себя? Ей шестьдесят два, она имеет право.
— Имеет. На свои деньги.
— Ты жестокая.
Виктория положила трубку. Села за стол и достала тетрадь, куда они с Дмитрием вели семейный бюджет. Посчитала. За последние три года она дала матери сто сорок тысяч рублей. На "лечение", "лекарства", "срочные нужды". А они с мужем до сих пор ездили на разваливающейся машине и откладывали на холодильник.
Через две недели Людмила позвонила снова.
— Вика, я в больнице. Операцию сделали.
— Откуда деньги?
— Кредит взяла. Счастлива? Теперь буду долги отдавать до смерти!
Виктория вздохнула.
— Рада, что операция прошла. Выздоравливай.
Она положила трубку и поняла: не чувствует ничего. Ни злости, ни вины, ни жалости. Пустота. Может, так и должно быть, когда обрезаешь гниющую ветку?
Полина заехала через месяц. Сидела на кухне, мяла в руках чашку с чаем.
— Мам, бабушка говорит, что ты её бросила.
— Я не бросила. Я просто перестала быть дойной коровой.
— Но она твоя мать!
— Пол, — Виктория села напротив, — когда мне было шесть, она уехала на две недели и оставила меня у бабушки. Не позвонила ни разу. Когда мне было девять, она приводила домой мужиков и запирала меня в комнате. Когда мне было четырнадцать, она жила у любовника и появлялась раз в неделю. Скажи мне, это мать?
Полина молчала. Виктория продолжила:
— А потом, когда я съехала, она вдруг вспомнила, что у неё есть дочь. Начала приходить, звонить, просить помощи. И я давала. Двадцать лет я давала. Потому что думала: может, она изменилась. Может, теперь она меня любит.
— И что?
— Она не изменилась. Ей просто нужны были деньги.
Полина встала, подошла к окну.
— Знаешь, мам, я всегда думала, что ты слишком строгая. Что зря обижаешься на бабушку.
— А теперь?
— А теперь я поняла, почему ты всегда говорила мне: "Не бери в долг. Не давай в долг родне. Не жди благодарности".
Виктория подошла к дочери, обняла.
— Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки.
Полина прижалась к ней.
— Не повторю.
Вечером Виктория сидела с Дмитрием на балконе. Город засыпал, фонари зажглись один за другим.
— Как ты думаешь, я поступила правильно? — спросила она.
— Ты сделала то, что должна была сделать двадцать лет назад.
— Почему же так тяжело?
— Потому что мы всю жизнь ждём, что родители полюбят нас. Даже когда знаем, что не полюбят.
Виктория посмотрела на мужа.
— Спасибо, что ты рядом.
— Я никуда не денусь.
Через полгода Людмила позвонила снова. Голос был другой — усталый, без обычной наглости.
— Вика, я понимаю, что ты на меня обижена. Но мне правда плохо. Давление скачет, хожу еле-еле.
Виктория слушала и молчала.
— Вик, ты слышишь меня?
— Слышу. Обратись в поликлинику. Там помогут.
— Но мне же нужны деньги на лекарства!
— Мам, я не буду больше давать тебе деньги. Извини.
Она положила трубку. Телефон зазвонил снова, но Виктория не взяла. Потом пришло сообщение: "Ты пожалеешь. Будешь умирать одна, как я теперь".
Виктория удалила сообщение и заблокировала номер.
Дмитрий нашёл её на кухне. Она стояла у окна и смотрела на двор.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Да. Всё хорошо.
И это было правдой. Впервые за сорок лет Виктория чувствовала себя свободной. Не виноватой, не обязанной, не должной. Свободной.
Она обняла мужа и подумала: может, это и есть взросление. Когда перестаёшь ждать любви от тех, кто не способен её дать. Когда учишься жить для себя, а не для чужих ожиданий.
Телефон молчал. Двор за окном был тихим. И Виктория впервые за долгое время почувствовала покой.