первая часть
Старую разрушенную церковь, остов которой зарос травой, Лизка увидела сразу. Как и сказала Марина, после неё был нужный поворот. Несмотря на общее запустение и разруху, царившие в этой части деревни, вид открывался великолепный: множество оттенков зелени, разлитых по окружающим полям, слепило глаза. Чуть дальше за мостом густо зеленел лес, вглубь которого убегала дорога.
Тринадцатый дом Мухина приметила моментально. Он резко выделялся на фоне прогнивших, заколоченных строений. Но не контраст поразил Лизку. Сначала она даже не поняла, что ее смутило. Дом как дом: темные, потемневшие от времени стены, аккуратная целая крыша, вокруг — плодовые деревья. Из трубы вьется дым.
— Это что ещё за фокусы? — пробормотала Лизка. — Здесь кто-то живет? Не может быть… Марина бы знала. А по виду калитки не скажешь, что её часто открывают.
Вдруг забрался какой-то бомж или беглый зэк? Опасно просто так заходить — мало ли чего. Может, это иллюзия? Но дым был настоящим: не только видно, но и пахло — кто-то топил печь, Мухина уже не раз чувствовала подобный запах на даче.
— Нет, теперь это мой дом, — решила про себя Лизка. — Если кто-то поселился, попрошу уйти, а если надо — вызову участкового. Полиция должна разобраться.
Дернув калитку, Лизка удивилась: она легко поддалась, будто за ней ухаживали. Ни скрипа, ни треска. Двор зарос, но был чистым — никакого мусора и хлама, как обычно бывает в заброшенных зданиях. Ключей у Мухиной не было, да и не понадобились: огромная дверь была не заперта. Это насторожило — вполне возможно, внутри кто-то есть.
Немного помешкав, она набрала в грудь воздуха и громко крикнула:
— Эй! Есть кто?
Ответа не было, ни звука. Окна были наглухо закрыты, а толстый слой пыли на них не позволял ничего рассмотреть. Мухина нервно бродила по двору, не решаясь зайти внутрь. Она надеялась, что выйдет кто-то, но никто не появлялся.
— Хозяева! — постучала Лизка в одно из окон, догадывалась, что это кухня. — Знаю, что вы дома, печку топите! Выходите, надо поговорить! Я ничего плохого не сделаю!
— Боже, как это глупо выглядит со стороны, — подумала Лизка. — Не хотят выходить, что удивительного — наверняка узнают, что живут незаконно. — Есть кто живой? — снова крикнула она. — Прошу извинить, но теперь дом мой. Я не против, что вы тут раньше жили, но надо что-то решать.
Ответа не было. Может, съездить обратно к Марине, объяснить ей ситуацию? У неё муж есть, а может, кто-то ещё поможет. Одной страшновато заходить, особенно если внутри кто-то слышит и видит меня.
Разум подсказывал позвать на помощь, но любопытство мешало. Что-то внутри настойчиво шептало: "Зайди!" Лизка зашла.
В доме пахло пылью, сухими травами, никакой сырости или плесени не было. Сквозь неплотные доски в сенях просачивался солнечный свет. Как только Лизка переступила порог, её охватило необыкновенное благоденствие — будто душа вернулась домой после долгих странствий.
По щекам потекли слёзы. Стало так хорошо, как не было давно, разве что в детстве, когда мать купила ей велосипед, и она рассекала по улицам, ощущая ту же свободу, лёгкость, радость.
Резкий звук из-за двери в сени выбил Мухину из воспоминаний: лязг металла, будто кто-то брякнул крышкой от кастрюли. Лизка замерла, по спине пробежал холод. Увидев в углу вилы, она схватила их и решительно толкнула дверь — словно воин.
В нос ударил потрясающий аромат свежего хлеба. Тут же посыпались новые звуки — звенела посуда, тихо играло радио, тикали часы, скрипели половицы, кто-то шагал. Лизке стало страшно: она вслушивалась в детали каждого звука, крепко сжав вилы.
В просторной кухне всё было залито солнечным светом, который отражался от блестящих поверхностей, прыгал на стенах зайчиками и дрожал на занавесках. — Быть того не может! — замерла в дверях Лизка. С улицы окна были грязными и закрыты, а тут — свет, ветерок...
— Наконец-то ты приехала! — вдруг раздался мягкий женский голос.
Из-за печи выглянула старушка в ярком цветастом платье. Белые, как снег, волосы и голубые, молодые, весёлые глаза мартовского неба.
— Кто вы? — ошарашенно спросила Лизка, не отпуская вилы.
— Отложи инструменты в угол, милая, негоже их в дом заносить. До сенокоса далеко. Сразу видно — городская, — засмеялась старушка, и в воздухе будто зазвенели серебряные колокольчики.
— Простите, могу я узнать, кто вы? — повторила Мухина.
— Теперь этот дом мне принадлежит. Если вы тут жили и идти некуда, можем договориться?
— Я всегда тут была и буду, милая, — поправила волосы старушка. — Зовут меня Зоя Михайловна — но для тебя просто баба Зоя, мы родные.
— Что?! — опешила Мухина. — Не может быть…
— Почему же не может, Лизонька? — удивилась старушка.
— Да вы издеваетесь? — вздохнула Лизка. — Наверное, Марина решила подшутить надо мной: послала по длинной дороге искать дом и вас подослала, чтобы испугать меня. Неужто думаете меня в сумасшедшие записать? Хотите — забирайте дом, если нужен, только комедию эту заканчивайте. С меня мамы со спектаклями хватает.
— Ох, Лизонька, — покачала головой старушка, — глупая ты, ничего не понимаешь, одни надуманные идеалы и ценности... И вилы всё держишь — поди, боишься?
— Я тебе зла не причиню.
Странное жжение в руке — пальцы Лизки сами разжались, вилы с грохотом рухнули на пол.
— Да не стой столбом, заходи! — махнула рукой баба Зоя. — Не думала, что Коленька слово сдержит — слишком уж был в обиде…
— Коленька? — переспросила Лизка. — Про папу моего?
— Про папу, Лизонька, — кивнула старушка. — Был у нас конфликт интересов. Он, как и ты, не верил, что достоин счастья, убегал от него, а потом возвращался как побитая собака, упрашивал. А я ведь не всесильная: что человеку не предложи — пока не возьмёт и не поблагодарит, проку не будет.
— Постойте! Зоя Михайловна… как вас называть? Вы меня совсем запутали. Ничего не понимаю. Давайте по порядку. Откуда вы взялись? Если вы моя прабабушка, то выходит нелогично: мне сорок два, маме шестьдесят пять, отец мой, Николай, был старше на пару лет…
— Всё верно, — закивала баба Зоя и скрылась за печкой.
— Эй, куда вы? — насторожилась Лизка. Захотела взять вилы — их не оказалось. — Пироги подгорят! — отозвалась баба Зоя. — Говори, раз в дом не проходишь, заставлять не буду!
— Ладно, — нахмурилась Лизка. — Тогда родителям отца было бы сейчас около девяноста?
— Петеньке бы восемьдесят девять нынче, — кивнула бабушка. — Жаль, Господь всего семьдесят отпустил, тут уж ничего не поделаешь. А вы, стало быть, мать Петра. Он у меня один был.
Баба Зоя снова появилась в поле зрения.
— Так вам сколько? Сто десять? Не меньше? Я слышала про долгожителей, люди до 120 лет доживают, но по виду вам не больше 80…
— Не сходится что-то… Даже если бы вы дожили, почему дом ваш мне завещал внук?
— Лизонька, ты скептик! — засмеялась Зоя. — Заходи, не бойся. В ногах правды нет. Покушаешь — всё расскажу. А там уж сама решай, что дальше.
— А вдруг вы меня отравите? Знаете, в древнегреческом эпосе есть миф: Аид, властитель мёртвых, похитил Персефону, дочь Деметры. Позвал её к себе, накрыл стол. Мать просила не есть и не пить — останется там навсегда. Персефона устояла, но не удержалась от граната, и Аид завладел ею на полгода. Так греки объясняли весну и лето, а зимой Персефона возвращалась к Аиду — начинались холода.
— Красиво! — улыбнулась баба Зоя, показав крепкие зубы. — Ты веришь в это?
— Я как учитель литературы рассказываю — миф. Древние не знали науки, потому и объясняли поэтично.
— Тогда чего боишься? С какой стати мне тебя травить?
— Ешь, Лизонька, не бойся — специально к вашему приходу старалась, знаю, ты голодна.
— Нет, — запротестовала Мухина, но в животе громко заурчало.
Запах хлеба манил, сопротивляться было невозможно, а за обедом старушка обещала всё объяснить.
— Ладно, уговорили. Только знайте, если я тут помру, меня будут искать — мама знает адрес, и местная жительница видела, куда я пошла.
заключительная