Что-то вроде обзора на фильм «Хемингуэй и Гелхорн»
Признаюсь, я смотрела фильм «Хемингуэй и Гелхорн» с перерывами на завтрак, обед и ужин. Это заняло у меня три дня. Моя синефилия, видимо, перешла в стадию «сине-перекус-филии». Но это дало странный бонус — время на раскадровку собственных мыслей, которые, как выяснилось, куда драматичнее голливудской картины.
С Хемингуэем у меня связана одна-единственная деталь: потрёпанный том «Острова в океане» с родительской полки. Я не помню сюжета, но до сих пор вижу ту самую деревяшку, омытую морской водой. Возможно, в 15 лет я была слишком юна для его таланта, но уже достаточно творческая, чтобы влюбиться в щепку. О чём это говорит? Моя память — та ещё кураторская выставка: главные шедевры соседствуют с случайными артефактами.
Фильм закончился кадрами ужаса — общая могила, тела, которые уже не тела, а кости, обтянутые кожей. Эпилог войны. А потом, лежа в ванной, я листала ленту соцсетей. И увидела то же самое.
Только красиво одетое, тщательно припудренное светом и фильтрами. Те же скелеты, но уже не как свидетельство чудовищной трагедии, а как тренд, как эстетический идеал. Девушки-блогеры, чья филигранная худоба, проступающие ключицы и рёбра — точная копия тех военных кадров. В моей голове случился короткий визуальный конфликт: вот общая могила, вот лук «аутфит понедельника». И между ними — та самая деревяшка Хемингуэя, как символ чего-то настоящего, нелакированного, прошедшего через стихию.
И тут мне представился куратор Gagosian Gallery, пишущий текст для каталога гипотетической выставки «Post-Mortem: Эстетика истощения».
«Мы представляем вам новую коллекцию человеческого тела. Коллекция "Кожа да кости", вдохновлённая архивными военными хрониками, исследует пределы материи и духа. Современный субъект добровольно подвергает себя тотальному диетическому и фитнес-аушвицу, чтобы достичь идеала, который исторически был маркером тотального краха — голода, лагерей, эпидемий. Мы стираем грань между жертвой и иконой стиля, между патологией и осознанным выбором. Это не тело, это арт-объект, на котором общество вывешивает свои самые противоречивые тезисы о красоте, контроле и смерти. Приветствуем эру салонного кадавра ».
Провокационно? Чёрт возьми, да! Но разве искусство не должно провоцировать? Такая выставка — это ультрафиолетовая лампа, высвечивающая ту самую плесень, которую мы предпочитаем не замечать в погоне за «идеалом». Это не осуждение девушек, это диагноз эпохи, которая превратила крайнюю степень физического истощения из символа ужаса в объект для лайков.
Стоит ли выносить такое в соцсети? Рискну сказать — да. Если это не злая насмешка, а честная рефлексия. Потому что молчание — это и есть соучастие в этой странной эстетизации.
Но вернёмся к фильму. Пока я размышляла о костях и коже, я не могла не восхищаться тем, как Николь Кидман в роли Марты Гелхорн блистала в костюмах от кутюр. Как эта алая помада гармонировала с блондом! Ирония в том, что эта денди-элегантность рассказала мне о силе и независимости героини куда больше, чем некоторые диалоги.
А ещё там была фраза, которую хочется цитировать: «Когда дичь сама идёт в руки — это неинтересно». Вот уж точно. Это касается не только охоты, но и всей жизни. В том числе и отношений.
Их развязка — это классическая трагедия на тему «кто кого». В фильме говорят о ревности, но мне видится старая добрая зависть. Зависть к таланту, к славе. Как часто мужская гордость не выносит, когда женщина зарабатывает больше, когда её репортажи читают с большим интересом, чем его романы. Хемингуэй, будучи гигантом, поступил как мальчишка — отобрал у неё работу в журнале, чтобы поехать в экспедицию самому. Под предлогом «спасти» он попытался «зашить» её амбиции. Но Гелхорн не та, кого можно зашить. Она — не дичь, она — охотник.
И здесь мы подходим к самой тёмной части этой истории. Его самоубийство. Мне видится в этом чудовищный парадокс. Нобелевская премия поставила его под стекло. Он стал как муравей под лупой — всевидящее солнце читательского ожидания было готово спалить его, если следующая книга не превзойдёт всё, что было до. Он загнулся под тяжестью собственного мифа. Ведь теперь надо было не жить, а стараться — постоянно соответствовать. А что, если гений кончился? Что, если ты уже не можешь? Чувство вины — возможно, и перед Гелхорн, чью карьеру он когда-то пытался растоптать с мощью бизона на сафари, — эта тяжесть тоже могла своей тенью лечь на чашу весов. Это, конечно, лишь гипотезы. Но трагедия от этого не становится менее жуткой.
Параллельно я смотрела докфильм о его внучке, и у меня сложилось мнение об успехе. Успех — это не только слава и книги на полке. Успех Марты Гелхорн — в том, что она до конца осталась собой, даже если это стоило ей любви к «великому Хэму». Её успех — в том, что она ушла из его тени и стала солнцем сама.
А мой успех в этой рефлексии — в том, что я нашла свою деревяшку. Ту самую, неидеальную, потрёпанную, но настоящую. И, кажется, начинаю понимать, что именно такие вещи и стоит собирать на полках своей памяти. Всё остальное — просто красиво поданный визуальный шум.
P.s
Самое неожиданное случилось после. Я поделилась этими мыслями с коллегами-художниками. И гипотетическая выставка вдруг стала обретать черты.
Меня поразило, сколько отсылок и идей посыпалось в ответ. Оказалось, это целое напаханное поле для дискуссии — от психологии потребления до философии тела, от кураторских практик до самой природы вируса тренда. Мы увлеклись так, что осталось, по сути, лишь найти деньги и сделать эту выставку.
Но вот что меня слегка пугает — невероятный масштаб скандала, который она может вызвать.
Но разве настоящее искусство должно быть удобным?
P.ss Если вдруг у вас есть амбиции проснуться знаменитым, пишите, у меня есть беспроигрышная идея выставки..