— Когда ты был здоров и богат, дети тебе были не нужны, а теперь, когда врачи дали три месяца, внезапно захотел их обнять? — Марина стояла в дверях палаты, сжимая ручку пластикового пакета . — Двадцать лет ты нас не замечал, Виктор Павлович. Двадцать лет!
— Марин, я понимаю твою злость...
— Злость? — она усмехнулась. — Да мне плевать на тебя. Я пришла только потому, что Ленка просила. Твоя младшенькая до сих пор надеется, что у нее есть отец.
Виктор откинулся на подушки. Капельница мерно отстукивала секунды. От него пахло лекарствами и чем-то кислым — запахом болезни, который невозможно перебить одеколоном.
***
Марина мыла посуду, когда раздался звонок. Номер незнакомый.
— Алло?
— Здравствуйте, это Марина Викторовна Соколова? — голос официальный, усталый.
— Да.
— Вас беспокоят из онкологического центра. Ваш отец, Виктор Павлович Соколов, находится у нас. Он просил связаться с вами.
Тарелка выскользнула из рук, разбилась о край раковины. Осколки брызнули в мыльную воду.
— Мой отец умер двадцать лет назад, — сухо ответила она.
— Простите, но... Он назвал ваш номер. Сказал, что вы старшая дочь. И младшая — Елена.
Марина выключила воду. В кухне повисла тишина, только холодильник гудел натужно.
— Что ему нужно?
— Он хотел бы вас видеть. Состояние... критическое.
После звонка она сидела на кухне час, потом два. Курила одну за другой, хотя бросила пять лет назад. Потом позвонила Ленке.
— Он умирает, — сказала без предисловий.
— Кто? — сестра сразу все поняла по голосу. — Папа?
— Какой он нам папа, Лен. Биологический отец. Донор спермы.
— Марин...
— В онкологии лежит. Хочет нас видеть.
Ленка молчала. Потом тихо:
— Я поеду.
— Дура ты. Чего ты там не видела?
— Мне надо. Для себя надо. Закрыть этот гештальт.
— Гештальт, блин. Психологичка недоделанная.
Марина помнила тот день в деталях. Восьмое марта, ей десять лет, Ленке — шесть. Мама испекла торт «Наполеон» — папин любимый. Накрыла праздничный стол, надела новое платье.
Папа пришел поздно, пьяный. Но не в хлам — в том состоянии, когда глаза холодные и четкие.
— Собирайтесь, — сказал маме. — Едем к твоей матери.
— Витя, что случилось? Праздник же...
— Анна беременна.
Мама села прямо в новом платье на пол. А папа продолжал спокойно, будто о погоде:
— Я снял вам квартиру рядом с твоей матерью. Двушку. Деньги на карточку буду перечислять. На развод подам через неделю.
Ленка заплакала — не понимала, но чувствовала. Марина стояла в дверях и смотрела, как папа методично собирает свои вещи. Рубашки, галстуки, одеколон с комода.
— Папа, — она дернула его за рукав. — Ты нас больше не любишь?
— Марина, это взрослые дела. Вырастешь — поймешь.
Больше она его не видела. Деньги приходили исправно первый год. Потом все реже. А через три года прекратились совсем.
В палате пахло хлоркой и смертью. Виктор лежал под капельницей — седой, осунувшийся. От прежнего красавца-отца остались только глаза — такие же серые, холодные.
Ленка сидела на стуле у кровати, теребила сумочку.
— Маринка пришла, — сказала неловко.
— Вижу.
Марина прислонилась к стене у двери. Не подошла ближе.
— Ну, говори, зачем позвал. Завещание подписать? Или совесть перед смертью проснулась?
— Марин... — начала Ленка.
— Пусть говорит, — Виктор приподнялся на локте. — Она права. Имеет право злиться.
— Я не злюсь. Мне все равно.
— Врешь. Если бы все равно — не пришла бы.
Марина дернула плечом. Достала сигареты, вспомнила, где находится, спрятала обратно.
— Я хотел попросить прощения.
— Прощения? — она рассмеялась. — Серьезно? Двадцать лет молчал, а теперь — прощения?
— Я был неправ.
— Да ну? Когда понял-то? Когда диагноз поставили? Или когда твоя Анна сбежала с молодым, прихватив половину бизнеса?
Виктор дернулся:
— Откуда ты...
— Интернет, папочка. Твоя бывшая жена активно постит фоточки с Мальдив. С новым мужем. А твой сын, ради которого ты нас бросил, кстати, сидит за нарко.тики. Третий раз уже. Тоже в новостях было.
— Хватит, Марина! — Ленка вскочила. — Он же умирает!
— И что? Это индульгенция теперь? Помирает — значит, простить надо?
— Я не прошу простить, — Виктор закашлялся, поморщился от боли. — Я прошу выслушать.
Марина хотела уйти. Развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но что-то держало. Может, глаза Ленки — молящие. Может, собственное любопытство.
— У тебя пять минут.
Виктор откинулся на подушки:
— Анна была беременна не от меня. Я узнал случайно — группа крови не совпадала. Но она... У нее были фотографии. Компромат на меня. Тогда я только бизнес начинал, любой скандал мог все разрушить.
— И ты решил разрушить нашу семью вместо своего бизнеса? — Марина скрестила руки на груди.
— Я думал, это временно. Что разберусь, верну все назад. Глупость думал. А потом... Закрутился. Анна родила, надо было обеспечивать. Потом второй ребенок. Бизнес рос, времени не было.
— На нас не было, — поправила Марина.
— Да. На вас не было.
В палате повисла тишина. Только капельница мерно капала.
— А мама? — тихо спросила Ленка. — Ты хоть раз вспоминал о маме?
Виктор отвернулся к окну:
— Каждый день. Особенно когда она умерла. Я был на похоронах. Издалека смотрел.
— Что?! — Марина оттолкнулась от стены. — Ты был там?
— Стоял за деревьями. Видел, как вы плакали. Как Марина держала тебя за руку, Лена. Хотел подойти, но...
— Но струсил, — закончила Марина. — Как всегда.
— Есть еще кое-что, — Виктор полез в тумбочку, достал конверт. — Страховка. Пять миллионов. Я оформил на вас двоих.
Марина даже не взглянула на конверт:
— Сунь себе свои деньги знаешь куда?
— Марин! — Ленка ахнула.
— Что Марин? Думает откупиться? Мама два инфаркта пережила, пока нас одна тянула! На трех работах вкалывала! А он теперь — на тебе денежку, и мы квиты?
— Я не откупаюсь, — Виктор закашлялся снова, на платке появились красные пятна. — Я пытаюсь хоть что-то исправить.
— Ничего ты не исправишь. Мамы нет. Нашего детства нет. Ленка замуж выходила — тебя не было. У меня сын родился — тебя не было. У тебя даже нет внука, понимаешь? Потому что для Димки ты никто!
Виктор сжал простыню побелевшими пальцами:
— Я знаю про Димку. Знаю, что ему восемь. Что он хорошо рисует. Что в секцию плавания ходит.
— Что?.. Откуда?
— Я следил. Издалека, но следил. За вами обеими.
Марина села на стул — ноги подкосились.
— Ты следил? И ни разу... Ни единого раза не подошел?
— Я не имел права. После всего, что сделал.
Дверь распахнулась. В палату ввалился парень лет двадцати — взъерошенный, с красными глазами.
— Батя!
Марина с Ленкой переглянулись. Тот самый сын. Ради которого их бросили.
— Костя... — Виктор попытался улыбнуться. — Ты пришел.
— Мать сказала, ты помираешь. Прикинь, даже обрадовалась, сука!
Парень плюхнулся на стул, от него несло перегаром.
— Это кто? — он кивнул на сестер.
— Это... мои дочери. Марина и Елена.
— А, первые. Мать рассказывала. Типа вы нас обобрали, да?
Марина поднялась:
— Пойдем, Лен. Нам тут делать нечего.
— Че, правда глаза колет? — Костя ухмыльнулся. — Батя вас бросил, а нас выбрал. Обидно, да?
— Заткнись, — Виктор попытался сесть. — Не смей...
— Чего не сметь? Правду говорить? Ты ж сам рассказывал, как легко от них отделался. Квартирку снял и свободен!
Марина остановилась в дверях:
— Легко, говоришь?
— Ну да. Батя говорил, вы даже искать его не пытались. Смирились сразу.
Марина медленно повернулась к Виктору:
— Мы искали. Мама полгорода обошла. В суд подавала. А ты что сделал? Фирму на подставных оформил, телефоны поменял, съехал неизвестно куда!
— Я... я не знал...
— Конечно не знал! Ты же был занят новой семьей!
Костя заржал:
— Вот это поворот! Батя, ты гад, оказывается!
— Уйди, — прохрипел Виктор. — Костя, уйди немедленно.
— Не, я послушаю. Интересно же!
Ленка встала между всеми:
— Хватит! Все хватит! Марина, пойдем. Костя, вы бы тоже...
— Я никуда не пойду! — парень оскалился. — Я единственный наследник! Мне тут быть положено!
— Наследник? — Виктор горько усмехнулся. — Ты даже не мой сын.
— Что?! — Костя вскочил. — Ты че несешь, старый?
— Твоя мать изменила мне с партнером по бизнесу. Ты сын Олега Петрова. Я всегда знал, но молчал.
В палате повисла тишина. Костя побагровел:
— Врешь! Мать сказала...
— Твоя мать много чего говорила. Спросил бы у нее про ДНК-тест, который я делал, когда тебе было два года.
Костя выскочил из палаты, хлопнув дверью.
Виктор откинулся на подушки — серый, измученный:
— Вот так. Я бросил родных дочерей ради чужого ребенка. И жены, которая мне изменила. Ирония судьбы.
Марина стояла у окна. За стеклом шел снег — первый в этом году.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала, не оборачиваясь. — Я столько лет тебя ненавидела. Представляла эту встречу. Как выскажу все, что накопилось. А сейчас... Сейчас мне тебя просто жаль.
— Не надо жалости.
— Это не жалость. Это... понимание, что ли. Ты сломал нашу жизнь, но и свою тоже. И в итоге — что? Умираешь в одиночестве. Чужой сын тебя ненавидит. Жена сбежала. Дочери — чужие.
— Вы не чужие, — Виктор попытался приподняться. — Вы мои дочери. Единственные настоящие.
— Нет, — Марина повернулась. — Мы дочери нашей мамы. А ты для нас — просто урок. О том, как не надо жить.
Ленка всхлипнула, обняла сестру.
— Мы уходим, — сказала Марина. — Страховку оставь себе. На лечение или на похороны — нам все равно. И не ищи нас больше. Не звони, не следи. Просто... исчезни. Как двадцать лет назад.
Они вышли из палаты. Виктор остался один — с капельницей, с белыми стенами, со своей виной.
В коридоре Ленка разрыдалась:
— Может, не надо было так жестко?
— Надо, — Марина обняла сестру крепче. — Иначе бы он решил, что мы простили. А некоторые вещи прощать нельзя.
Они шли по больничному коридору — две сестры, которых связывала не только кровь, но и общая боль. И общая сила.
Через три недели им позвонили из больницы. Виктор Павлович Соколов скончался в 3:40 ночи. Один. Медсестра сказала, что последними словами были имена: "Марина, Лена, простите."
На похороны пришли семь человек. Сестры среди них не было.
Страховку в пять миллионов они все-таки получили — Виктор не изменил завещание. Деньги поделили пополам. Марина отдала свою часть в фонд помощи одиноким матерям. Лена потратила на лечение депрессии, которая мучила ее с детства.
А в день смерти отца Марина впервые за двадцать лет не выкурила ни одной сигареты. Потому что призраки прошлого наконец отпустили.