Роман «Застава Красного Шайтана». Глава 5
Сначала это были просто слухи. Мутные, вязкие, как тина на дне арыка. Они просачивались на заставу вместе с пылью караванных троп, приносились купцами вперемешку с новостями о ценах на хлопок и урюк. Говорили шёпотом, с оглядкой, будто слова эти могли обжечь.
В далёком, почти мифическом Петрограде, Ак-Паша, Белый Царь, отрёкся от власти. Исчез, растворился, словно мираж в пустыне. Теперь, говорили, правят какие-то выборные комитеты, война с немцем вот-вот кончится, а землю — главное, землю! — отдадут тем, кто её пашет.
Солдаты на заставе слушали, и в их глазах, ещё недавно горевших яростью боя, вспыхивал другой, тревожный огонь. Это был огонь застарелой, выстраданной надежды и жгучей тоски по дому.
Они давно уже были не воинами Империи, а просто крестьянами из-под Рязани, Воронежа, Тамбова, затянутыми в казённые шинели. И гулкое, тёплое слово «земля» отзывалось в их душах куда сильнее, чем высокое и холодное слово «отечество». Оно пахло ржаным хлебом, прелой листвой и дымом родной избы.
Поспелов видел это неотвратимое внутреннее тление. Он замечал, как по вечерам они сбивались в тесные, молчаливые кучки, словно овцы перед грозой, и читали вслух, по слогам, истрёпанные листки старых газет.
Он видел, как затухали их разговоры при его появлении, как они прятали глаза, в которых он читал не страх, а упрямое, мужицкое решение.
Дисциплина, выкованная им из огня, железа и общего опыта, ещё держалась на его стальной воле, но уже звенела от напряжения, как натянутая струна. Под ней гудела и набирала силу глухая, первобытная стихия — неодолимое желание вернуться домой.
***
Настоящий обвал начался осенью семнадцатого, с холодными ветрами, принёсшими запах близкой зимы. Из Ашхабада примчался запылённый прапорщик с лихорадочным блеском в глазах и красной тряпичной повязкой на рукаве.
Он, задыхаясь от собственной важности, зачитал перед замершим строем приказ о «демократизации армии». Солдатам отныне дозволялось создавать свои комитеты, обсуждать приказы и не выполнять те из них, что покажутся им «контрреволюционными».
Поспелов слушал этот горячечный бред, и лицо его было подобно маске из серого камня. Вечером того же дня в его кабинет, потоптавшись у порога, вошла делегация из трёх солдат. Мялись, переступали с ноги на ногу, прятали взгляды в пол, словно нашкодившие дети.
— Ваше благородие… — начал старший, кряжистый унтер, не поднимая головы. — Мы тут… порешили… Служба наша, стало быть, кончилась.
— Кем порешено? — тихо, но так, что в воздухе повисла звенящая тишина, спросил Поспелов.
— Комитетом… нашим… солдатским… — с трудом выдавил из себя унтер. — Домой нам пора, ваше благородие. Землю делить скоро начнут. Пропустим — локти кусать будем. Какая уж теперь служба, коли самого царя нет?
Поспелов долго молчал, изучая их взглядом. Он не видел перед собой ни бунтовщиков, ни предателей. Он видел простых, измученных войной и чужбиной мужиков, одержимых одной-единственной мыслью — домой. К бабам, к детям, к земле.
— Воля ваша, — наконец произнёс он, и плечи солдат расслабленно опустились. — Но оружие, до последнего патрона, и всё казённое имущество — сдать. И уходите с миром.
Они уходили не разом, а таяли, как весенний снег. Уходили по ночам, поодиночке и мелкими группами, чтобы не смотреть в глаза оставшимся. Просто собирали свои скудные пожитки в узелок, молча оставляли в оружейной комнате винтовку и уходили пешком на север, к железной дороге. В Россию.
С каждым рассветом застава становилась всё тише, всё гулче и пустыннее.
Ястржембский в эти дни почернел лицом. Для него, потомственного дворянина, чей кодекс чести был высечен на скрижалях рода, происходящее было крушением мира.
Он запирался у себя, и из-за двери тянуло тяжёлым, сладковатым запахом настойки и доносилось глухое бормотание — он вслух читал стихи Блока, словно провожая ушедшую эпоху.
Однажды вечером он вошёл к Поспелову. Трезвый, неестественно прямой, в парадном кителе с начищенными пуговицами, будто собрался на императорский смотр.
— Михаил Дмитриевич, я уезжаю, — сказал он твёрдо, без предисловий.
— Куда, Викентий Адамович? — спросил Поспелов, не отрываясь от методичной чистки своего револьвера. Успокаивающее прикосновение холодной стали помогало собрать мысли.
— На Кавказ. К Деникину. Там собираются все, для кого слова «честь» и «Россия» — не пустой звук. Той страны, которой мы служили, больше нет. Она исчезла. Её разрушила чернь. И сидеть здесь, в этой проклятой пыли, пока там, в сердце страны, решается её судьба… я не могу. Это выше моих сил. Поехали со мной, Миша. Что тебе здесь защищать? Этих чумазых? — он махнул рукой в сторону засыпающего кишлака. — Им безразлично, какой флаг развевается над этой крепостью. Эту землю? Она чужая. Поехали! Такие, как ты, там на вес золота.
Он говорил горячо, страстно, и в его глазах стояла настоящая, невыносимая боль. Поспелов закончил с револьвером, аккуратно собрал его, щёлкнул, проверяя, барабаном.
— Ты прав, Викентий, — сказал он тихо, и Ястржембский вздрогнул. Поспелов впервые назвал его так просто, по имени. — России, которой мы присягали, возможно, больше нет. И флагов, может, скоро не останется. Но вот эта земля, — он подошёл к окну и обвёл рукой темнеющие, почти чёрные силуэты гор, — она есть. И граница, которую я принял под охрану, она тоже никуда не делась. И люди в кишлаках, которые поверили, что русский офицер может быть защитником, а не карателем, они тоже есть.
Он повернулся и посмотрел другу прямо в глаза. Его серые, стальные глаза были спокойными и ясными, как небо после грозы.
— Уезжай. Твоя правда там, на Дону. А моя — здесь. Моё дело — границу держать. И пока я здесь, я отсюда не уйду.
Ястржембский смотрел на него долго, и в его взгляде смешались горечь, непонимание и невольное восхищение.
— Ты… ты из другого теста сделан, Миша. Не из кости, а из камня. Храни тебя Господь.
Они крепко, по-мужски обнялись. На рассвете Ястржембский уехал, не оглядываясь.
И Поспелов остался один. Совсем один.
***
Последние верные казаки, получив тревожные вести о волнениях на Дону, ушли через неделю. Застава вымерла. В опустевших казармах гулял сквозняк, хлопая рассохшимися ставнями. В конюшне тоскливо били копытами неухоженные лошади. В оружейной сиротливо громоздились горы сданных винтовок.
Гарнизон заставы Гермаб отныне состоял из пяти человек: самого штабс-ротмистра Поспелова, его жены Софьи, двух дочерей-подростков, Лены и Веры, и верного переводчика Керима, который на все уговоры уйти отвечал одно:
— Мой отец служил твоему отцу, капитан. Мой род в долгу перед твоим. Я останусь.
Вечером того дня, когда за воротами скрылся последний казак, Поспелов собрал свою семью в гостиной.
— Ну что, — сказал он, выдавив из себя подобие улыбки. — Кажется, теперь мы и есть весь Гермабский пограничный отряд.
Он был внешне спокоен, но ни на секунду не обманывался. Джунаид не был дураком. Его шпионы в кишлаках уже наверняка донесли, что застава «Кызыл-Шайтана» пуста. Что страшный рыжий дьявол остался без своих солдат.
Это был шанс, который курбаши никогда бы не упустил. Шанс восстановить своё положение.
Он начал готовиться к осаде.
И он не ошибся. Глубокой ночью, когда семья уже спала тревожным сном, в дверь дома раздался осторожный, царапающий стук. На пороге, согнувшись в три погибели, стоял запыхавшийся, сильно перепуганный Али. Мальчишка прибежал из дальнего пастушьего стана, рискуя всем.
— Капитан… — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Джунаид… он всех джигитов собирает. Всех! Говорит, Шайтан теперь один, и он пойдёт к твоему дому. Он… он кричал, что заберёт твою жену и дочерей… Он уже идёт сюда.
🤓Спасибо, что читаете и поддерживаете мою работу. Ваша помощь вдохновляет писать лучше и чаще.