ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
День десятый. Показания свидетеля защиты Константина
Хабенского.
Виртуальный Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-Х против БАРДОВ"
Председательствующий судья Парфенов: Доброе утро, уважаемые
участники виртуального процесса. Продолжаем слушания по делу
"Поколение 90-х против Бардов". Вчерашние показания Юлия Кима
убедительно продемонстрировали, что бардовская песня не была
пассивностью, а формой активного гражданского противостояния в
условиях несвободы. Сегодня мы рассмотрим другой аспект защиты –
связь бардовской этики с конкретными проявлениями человечности и
социальной ответственности в наши дни. Прошу пригласить свидетеля
защиты Константина Юрьевича Хабенского.
Председательствующий судья Парфенов: Константин Юрьевич,
здравствуйте. Рад видеть вас в нашем виртуальном суде. Вы
предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.
Константин Хабенский: (Говорит спокойно, с некоторой внутренней
собранностью) Здравствуйте, Леонид Геннадьевич. Да, предупреждён
и готов говорить правду.
Председательствующий судья Парфенов: Благодарю вас. Слово для
допроса свидетеля предоставляется стороне защиты. Профессор
Черниговская.
Татьяна Черниговская: (Подходит к микрофону) Спасибо, Ваша честь.
Константин Юрьевич, вы известны не только как выдающийся актёр
театра и кино, но и как человек огромного сердца, активно
занимающийся благотворительностью, основатель фонда помощи
детям с онкологическими и другими тяжёлыми заболеваниями. Ваша
деятельность – это яркий пример социальной ответственности и
деятельного гуманизма. Сторона обвинения утверждает, что барды
своей лирикой и погружением во внутренний мир уводили людей от
активной социальной позиции, делали их пассивными. Мы же считаем,
что этическая основа бардовской песни – её призывы к честности,
порядочности, состраданию – стала фундаментом для таких людей,
как вы, для их активной гражданской позиции. Как вы, человек, так
глубоко вовлеченный в реальную помощь, оцениваете этическую
составляющую бардовской песни? Стала ли она основой для вашей
или для чьей-либо ещё социальной активности?
Константин Хабенский: (Делает небольшую паузу, подбирая слова)
Татьяна Владимировна, я убеждён, что этическая составляющая
бардовской песни – это не просто основа, это один
из фундаментальных кирпичей в том здании, которое мы называем
человечностью и гражданской позицией. Мой фонд, моя деятельность
– это нечто, что родилось не на пустом месте. Оно выросло из
определённого понимания мира, из определённой этической системы
координат.
В детстве, в юности – да и до сих пор – бардовские песни были частью
моей жизни. Визбор, Окуджава, Высоцкий, Галич. Что они несли? Они
несли идею, что есть добро и есть зло, и что эти понятия не размыты,
а очень чётки. Они учили сопереживанию, учили ответственности за
ближнего, за друга. Они учили ценить порядочность выше выгоды,
искренность выше лицемерия. Это не были призывы к революции, нет.
Это были призывы к человеку в себе. И именно этот "человек в себе",
воспитанный на таких ценностях, потом и выходит в мир, чтобы
действовать. Чтобы не проходить мимо чужой беды. Чтобы строить
что-то хорошее.
Когда выходишь на сцену или снимаешься в кино, ты рассказываешь
историю. Через неё ты пытаешься донести что-то до зрителя. Барды
делали то же самое, но на другом уровне. Они напрямую, без
посредников, говорили с душой. И эта душевная работа – это не
пассивность. Это подготовка к действию.
Татьяна Черниговская: Вы говорите о чётком различении добра и
зла. Но разве в 90-е годы, когда эти понятия, казалось бы, должны
были стать основными, мы не увидели расцвет цинизма, безразличия,
жажды наживы, когда "внутренний мир" и "этика" отошли на второй
план? Не говорит ли это о том, что барды не смогли "привить" эту этику
достаточно глубоко?
Константин Хабенский: (Вздыхает, его лицо становится задумчивым)
90-е годы – это очень сложная, драматическая эпоха. Время огромных
перемен, которые всегда несут с собой не только свет, но и много
теней. И да, мы видели расцвет цинизма. Но это
был неизбежный процесс в стране, которая столько лет жила под
гнётом тотальной лжи и двойной морали. Открывшаяся свобода – это
ведь не только возможность делать добро, но и возможность делать
зло.
Однако, если бы не было того этического фундамента, который
закладывали, в том числе, барды – всё было бы гораздо хуже. Цинизм
90-х мог бы быть всеобъемлющим, абсолютно безграничным. Но ведь
были и другие люди! Были те, кто, несмотря на все соблазны, сохранял
честь. Были те, кто создавал благотворительные организации, кто
поддерживал культуру, кто боролся за справедливость. И эти люди –
это те, кто вырос на определённых ценностях. На ценностях, которые
барды в своих песнях транслировали. Они были ориентиром. Они были
теми, кто говорил: "Даже если вокруг хаос, не забывай, что такое быть
человеком". Это очень важно. Это не "не хватило сил", это "спасло от
полного падения".
Татьяна Черниговская: Ваша благотворительная деятельность – это
очень конкретный пример активной социальной позиции. Можете ли
вы сказать, что в песнях бардов вы находили прямые или косвенные
призывы к такой деятельности, к помощи ближнему, к состраданию?
Константин Хабенский: (Улыбается, вспоминая) Призывы...
Возможно, не прямые в духе "иди и создай фонд". Но в их песнях
постоянно звучала тема участия. Участия в судьбе другого человека.
Песня о дружбе у Визбора – это же о том, что ты не один, что рядом
есть тот, кто поможет, кто поймёт. И ты сам должен быть таким. Песни
Окуджавы – о милосердии, о сострадании, о "совести, благородстве и
достоинстве". Это всё – о человеке, который не закрывается от мира,
а открыт ему.
Моя деятельность фонда – она ведь про то, что рядом есть те, кому
больно, кто нуждается в помощи. И это не абстрактное "общество", это
конкретный ребёнок, конкретная семья. И чувство, что ты не можешь
пройти мимо, что ты должен помочь – оно закладывается не только
родителями и школой. Оно закладывается и искусством, которое
говорит с твоей совестью. Барды говорили с совестью очень многих
людей. И я не исключение.
Татьяна Черниговская: Спасибо, Константин Юрьевич. У меня
вопросов больше нет.
Председательствующий судья Парфенов: Благодарю, профессор
Черниговская. Слово для перекрёстного допроса предоставляется
стороне обвинения. Господин Кашин, ваш ход.
Олег Кашин: (Подходит к микрофону, в его голосе слышится
привычная ирония, но он старается быть более осторожным, чем
обычно, учитывая личность свидетеля) Константин Юрьевич, добрый
вечер. Вы, безусловно, пример человека деятельного и
неравнодушного. Но не преувеличиваете ли вы роль бардов в
формировании этой вашей позиции? Ведь благотворительность – это
универсальная ценность, она существовала задолго до бардов и
существует в любой культуре. Не может ли быть так, что ваша
этическая база сформировалась благодаря другим источникам –
семье, классической литературе, театру – а барды были лишь
"саундтреком" к уже сформированным ценностям, а не их источником?
Константин Хабенский: (Спокойно смотрит на Кашина) Олег
Владимирович, я ни в коем случае не утверждаю, что барды
были единственным источником. Конечно, и семья, и книги, и театр –
всё это формирует человека. Но вы спрашиваете конкретно о бардах.
И я говорю, что они были важной частью этого процесса. Они не были
"саундтреком к уже сформированным ценностям", они были
активными формирователями этих ценностей для целого поколения,
для моей юности.
В чём их уникальность? В доступности и искренности. Классическая
литература требует определённого образования, времени, усилия.
Театр – это событие. А бардовская песня – она была здесь и сейчас.
Она звучала на магнитофоне, она пелась у костра. Она не требовала
подготовки, она проникала напрямую, без пафоса. И именно эта
простота, эта подлинность делала её такой мощной. Она говорила на
понятном языке о самом главном. О совести. О выборе. О том, что
такое хорошо и что такое плохо. И это не было пустым звуком.
Олег Кашин: Вы говорите о "выборе". Но разве барды, своими песнями
о "кострах" и "дорогах", не уводили от сложного выбора, который стоял
перед страной – выбора между тоталитаризмом и открытым
обществом? Они предлагали комфортную нишу "внутренней свободы",
вместо того чтобы призывать к борьбе за внешнюю свободу. Не был ли
это своего рода "уход" от реальных, больших проблем?
Константин Хабенский: (Качает головой) Нет, Олег Владимирович,
это не был уход. Это была другая форма работы. Когда система не
давала возможности выбора, когда любой открытый выбор был
наказуем, барды предлагали выбор внутренний. Выбор быть честным с
самим собой, выбор не лгать, выбор сохранять достоинство. Этот
внутренний выбор был фундаментом для будущего внешнего выбора.
Позвольте мне привести пример. Когда я вижу ребёнка, которому
нужна помощь, я не думаю о глобальных политических проблемах. Я
думаю о конкретной человеческой жизни. И это чувство, эта эмпатия,
это понимание ценности каждой жизни – оно не рождается из больших
политических лозунгов. Оно рождается из личного этического кодекса.
Барды этот кодекс формировали. Они учили, что жизнь человека
бесценна. Что бороться надо за каждого. Это не уход. Это приоритет.
Приоритет человеческой жизни и человечности. А это и есть, на мой
взгляд, самая главная борьба.
Олег Кашин: В 90-е годы, когда общество столкнулось с бедностью, с
разрухой, с несправедливостью, эти "внутренние кодексы" часто не
срабатывали. Люди шли на компромиссы с совестью, чтобы выжить.
Если барды так хорошо "воспитывали", почему их воспитанники не
проявили себя более активно в борьбе с этим цинизмом и
несправедливостью?
Константин Хабенский: (Его взгляд становится твёрдым) Ещё раз
повторю: никакое искусство не является панацеей. И 90-е годы были
временем невероятных испытаний. Но я не согласен, что "внутренние
кодексы не срабатывали". Они срабатывали у тех, кто был готов их
слушать. И именно благодаря этим людям – тем, кто сохранил
порядочность, кто не утратил совести, кто начал создавать то, что
выживает до сих пор – мы и не скатились в полный хаос.
Мой фонд, многие другие фонды, общественные организации,
волонтёрские движения, которые появились в России – это ведь всё
результат того, что этические основы, заложенные многими
поколениями, в том числе бардами, не были уничтожены полностью.
Без этого фундамента, без этих людей, выросших на определённых
ценностях, не было бы и той благотворительности, о которой мы
сейчас говорим. Была бы одна лишь бездна. И в этом смысле, барды,
безусловно, внесли свой огромный вклад в то, чтобы эта бездна не
поглотила нас полностью.
Олег Кашин: Спасибо, Константин Юрьевич. У меня вопросов больше
нет.
Председательствующий судья Парфенов: Благодарю вас, господин
Кашин. Профессор Черниговская, есть ли у вас ещё вопросы к
свидетелю?
Татьяна Черниговская: Нет, Ваша честь.
Председательствующий судья Парфенов: Константин Юрьевич,
спасибо вам большое за ваши показания. Ваша искренность, ваш
личный пример и ваш глубокий взгляд на проблему очень ценны для
нашего процесса. Вы свободно можете покинуть виртуальный подиум.
(Константин Хабенский кивает Председательствующему судье
Парфенову и стороне защиты.)
Председательствующий судья Парфенов: Итак, уважаемые
участники процесса. Показания свидетеля защиты Константина
Юрьевича Хабенского завершены. Мы услышали, что этические
ценности, воспетые бардами – сострадание, порядочность,
ответственность – стали фундаментом для деятельного гуманизма и
социальной активности, ярким примером которой является сам
свидетель. Это важный аргумент против обвинений в пассивности.
Завтра мы перейдём к показаниям следующего свидетеля. На этом
десятый день нашего процесса объявляется закрытым.
День одиннадцатый. Показания свидетеля защиты Алексея
Кудрина.
Виртуальный Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-Х против БАРДОВ"
Председательствующий судья Парфенов: Доброе утро, уважаемые
участники виртуального процесса. Продолжаем слушания по делу
"Поколение 90-х против Бардов". Вчера Константин Хабенский
убедительно связал этическую основу бардовской песни с деятельным
гуманизмом и социальной ответственностью. Сегодня мы переходим к
фигуре, чьё имя неразрывно связано с экономическими реформами и
попыткой построения новой государственной системы в 90-е и далее.
Его свидетельство, я уверен, придаст совершенно иной ракурс нашим
рассуждениям. Прошу пригласить свидетеля защиты Алексея
Леонидовича Кудрина.
Председательствующий судья Парфенов: Алексей Леонидович,
здравствуйте. Благодарю, что нашли время присоединиться к нашему
виртуальному процессу. Вы предупреждены об ответственности за
дачу ложных показаний.
Алексей Кудрин: (Говорит спокойно, ровным, хорошо поставленным
голосом) Здравствуйте, Леонид Геннадьевич. Да, предупреждён.
Председательствующий судья Парфенов: Отлично. Слово для
допроса свидетеля предоставляется стороне защиты. Профессор
Черниговская.
Татьяна Черниговская: (Подходит к микрофону) Спасибо, Ваша честь.
Алексей Леонидович, вы – одна из ключевых фигур в российской
экономике и государственном управлении последних десятилетий. Вы
стояли у истоков многих реформ в 90-е, были министром финансов,
затем руководили Счётной палатой. Ваша биография – это пример
человека, стремившегося к построению новой, эффективной и
ответственной государственной системы. Сторона обвинения часто
критикует 90-е за расцвет цинизма, коррупции и безнравственности,
связывая это с отсутствием моральных ориентиров. Мы же, со стороны
защиты, хотим доказать, что многие из тех, кто искренне пытался
строить новую страну – как вы – были воспитаны на определённых
моральных принципах. Считаете ли вы, что этическая составляющая
бардовской песни, её призывы к честности, идеализму,
принципиальности, сыграли роль в формировании мировоззрения тех,
кто, подобно вам, искренне и добросовестно работал над созданием
новой России, отличая их от тех, кто пришёл в 90-е с чисто циничными
целями?
Алексей Кудрин: (Делает небольшую паузу, обдумывая вопрос, его
взгляд становится более сосредоточенным) Татьяна Владимировна,
вопрос очень глубокий и важный. 90-е годы – это действительно была
эпоха колоссальных испытаний, время, когда старые системы
ценностей рухнули, а новые ещё не успели сформироваться. И да, мы
видели много цинизма. Но нельзя сводить всё десятилетие к этому.
Было огромное количество людей – и в правительстве, и в бизнесе, и в
общественной деятельности – которые пришли в эти перемены с
искренним желанием построить что-то честное, справедливое,
эффективное.
Моё поколение, те, кто формировался в 70-е, 80-е годы, не имело
доступа к широкой идеологической альтернативе. Но у нас была
бардовская песня. Она звучала в узких кругах, в походах, на кухнях. И
что она несла? Она несла идеи личной ответственности, честности,
принципиальности, верности слову, некорыстолюбия. Она
говорила о ценности человека, о праве на собственное мнение. Эти
песни были своего рода моральным камертоном. Они помогали
отличить ложь от правды, фальшь от искренности. И это, безусловно,
формировало определённый моральный каркас у тех, кто их слушал.
Когда ты, молодой специалист, приходишь в экономику или
государственное управление в 90-е, где тебе предлагают лёгкие
деньги, сомнительные схемы – ты можешь выбрать. И часть людей
выбирала этот циничный путь. Но многие выбирали другой. Выбирали
тяжёлый, но честный путь построения. И я убеждён, что в их выборе
сыграло роль то воспитание, те моральные установки, которые они
получили, в том числе, от бардовской песни. Она была, если
хотите, моральной броней против всеобщего цинизма для тех, кто
хотел строить, а не разрушать.
Татьяна Черниговская: Вы говорите о "моральной броне". Могли бы
вы привести какие-либо примеры или вспомнить конкретные
настроения среди ваших коллег, единомышленников, которые
разделяли эти ценности и были воспитаны на бардовской песне?
Алексей Кудрин: Я могу говорить о себе и о многих своих коллегах, с
которыми мы работали в Санкт-Петербурге, а затем в Москве. Нас
объединяла не только экономическая повестка, но и
определённые этические принципы. Мы верили в честность, в
прозрачность, в то, что государственная служба – это служение, а не
обогащение. Это были базовые принципы.
Когда мы обсуждали сложные решения в сфере приватизации,
формирования бюджета, управления государственными активами,
всегда вставал вопрос: как сделать это честно? Как избежать
злоупотреблений? Как обеспечить справедливость? И вот эти вопросы
– о справедливости, о честности, о моральном выборе – они коренятся
не только в учебниках экономики. Они коренятся в системе личных
ценностей. И эти ценности, для многих из нас, были воспитаны в той
атмосфере, где звучали песни Окуджавы о "совести, благородстве и
достоинстве", песни Визбора о "преданности" и "ответственности". Это
не просто лирика. Это был кодекс. Кодекс, который мы пытались
применять в реальной политике, в реальной экономике 90-х, несмотря
на колоссальное давление.
Татьяна Черниговская: Сторона обвинения, в лице господина
Кашина, нередко указывает на то, что экономические реформы 90-х
сопровождались серьёзными проблемами, обеднением населения,
ростом неравенства. И всё это происходило, по их мнению, при
отсутствии должного морального стержня у "строителей нового". Как
вы оцениваете роль бардовской песни в этом контексте?
Способствовала ли она воспитанию тех качеств, которые могли бы
предотвратить или смягчить эти негативные последствия?
Алексей Кудрин: (Его тон становится более строгим, как у человека,
привыкшего к критике) Безусловно, 90-е имели свои издержки, свои
ошибки, свои трагедии. И да, бедность была огромной проблемой. Но
эти проблемы были системными, связанными с масштабом
преобразований. И они не были результатом отсутствия моральных
ориентиров у всех, кто делал реформы. Наоборот. Я убеждён, что
именно благодаря тем, кто пришёл с этими ориентирами – теми
самыми принципами честности и ответственности – многие худшие
сценарии удалось избежать.
Барды, конечно, не могли научить экономике. Но они могли научить не
воровать, не лгать, не предавать. Они могли научить тому, что
государственное – это общее, а не чьё-то личное. Эти принципы были
критически важны в то время, когда государственная собственность
переходила в частные руки. Для многих из нас, кто делал эти
реформы, эти принципы были не просто словами. Они были нашей
внутренней инструкцией. И, на мой взгляд, там, где эта инструкция
срабатывала, где люди оставались верны своим идеалам, там мы
видели гораздо меньше цинизма и гораздо больше попыток построить
честную и эффективную систему.
Татьяна Черниговская: Спасибо, Алексей Леонидович. У меня пока
всё.
Председательствующий судья Парфенов: Благодарю вас, профессор
Черниговская. Слово для перекрёстного допроса предоставляется
стороне обвинения. Господин Кашин, ваш ход.
Олег Кашин: (Подходит к микрофону, его лицо сосредоточено, он
смотрит прямо на Кудрина) Алексей Леонидович, добрый вечер. Ваша
репутация не вызывает сомнений. Но вы говорите о "моральной броне"
бардовской песни, о "кодексе", который помогал в 90-е. При этом
именно в 90-е мы видели расцвет олигархии, коррупции,
несправедливой приватизации. И многие из тех, кто осуществлял эти,
мягко говоря, сомнительные операции, тоже были выходцами из
советского общества, тоже, возможно, слушали бардов. Не получается
ли, что барды, со всей их лирикой и идеализмом, оказались
совершенно бессильны перед лицом реальных искушений власти и
денег в эпоху дикого капитализма? Не был ли их "кодекс" лишь
красивой декорацией, не выдержавшей столкновения с реальностью?
Алексей Кудрин: (Его взгляд не дрогнул) Олег Владимирович,
никакая "броня" не может быть абсолютно непробиваемой. Барды
воспитывали. Они давали ориентиры. Но выбор всегда оставался за
человеком. И когда на человека обрушивается такой вал соблазнов,
как в 90-е, когда нет ни законов, ни работающих институтов, ни даже
общепринятой морали – устоять крайне сложно.
Но я подчеркну: барды были не бессильны. Они были одной из
немногих сил, которая сохраняла этические ориентиры в момент
тотального крушения. Вы говорите, что многие, кто слушал бардов,
потом пошли на сомнительные сделки. Возможно. Но это не отменяет
того, что другие не пошли. И именно эти другие, те, кто сохранил
верность принципам, и стали основой для стабилизации страны, для
построения хоть какой-то правовой и экономической системы. Без них
было бы намного хуже. Их "кодекс" выдержал, потому что этот кодекс
был внутренним, а не внешним. Он был частью личности.
Олег Кашин: Вы говорите о "честном пути построения". Но разве
бардовские песни, с их частой аполитичностью, погружением в личные
переживания, не отвлекали от осознания глубины системных проблем
страны? В то время как требовались жёсткие, прагматичные решения,
барды предлагали душевные посиделки. Не создавали ли они
иллюзию, что достаточно быть "хорошим человеком", чтобы страна
стала лучше, игнорируя необходимость структурных реформ и
политической борьбы?
Алексей Кудрин: (Качает головой) Олег Владимирович, барды не
были экономистами и не были политологами. Они были поэтами и
музыкантами. Их задача была – говорить о человеке. А человек – это и
есть основа любой системы. Если человек честен, принципиален,
ответственен, то он привносит эти качества и в политику, и в
экономику.
Нельзя требовать от бардов, чтобы они писали программы реформ.
Это абсурд. Но они учили тому, без чего никакие реформы не
приживутся – учили доверию. Доверию друг к другу, доверию к слову.
Когда ты строишь экономику, тебе нужна договорённость, тебе нужна
вера в партнёра, тебе нужна честность. А советская система
уничтожила доверие. И барды, со всей их искренностью, возвращали
его, пусть и в малом кругу. Это было критически важно для
восстановления социальных связей и построения рыночной экономики,
которая, по сути, базируется на доверии. Так что, не отвлекали,
а создавали условия для понимания и принятия реформ теми, кто был
воспитан на этих принципах.
Олег Кашин: Спасибо, Алексей Леонидович. У меня вопросов больше
нет.
Председательствующий судья Парфенов: Благодарю вас, господин
Кашин. Профессор Черниговская, есть ли у вас ещё вопросы к
свидетелю?
Татьяна Черниговская: Нет, Ваша честь.
Председательствующий судья Парфенов: Алексей Леонидович,
спасибо вам большое за ваши показания. Ваша точка зрения, как
человека изнутри государственного управления, который сам прошёл
через сложнейшие реформы, очень важна и даёт нашей дискуссии
новый уровень осмысления. Вы свободно можете покинуть
виртуальный подиум.
(Алексей Кудрин кивает Председательствующему судье Парфенову и
стороне защиты.)
Председательствующий судья Парфенов: Итак, уважаемые
участники процесса. Показания свидетеля защиты Алексея
Леонидовича Кудрина завершены. Мы услышали, что бардовская
этика, с её акцентом на честность, принципиальность и личную
ответственность, служила "моральной бронёй" для многих
реформаторов 90-х, помогая им противостоять цинизму и строить
новую страну на фундаменте доверия и порядочности. Это весомый
аргумент против обвинений в безнравственности того времени. Завтра
мы перейдём к показаниям следующего свидетеля. На этом
одиннадцатый день нашего процесса объявляется закрытым.
День двенадцатый. Показания свидетеля защиты Марины
Арбатовой.
Виртуальный Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-Х против БАРДОВ"
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Добрый день, уважаемые участники процесса. Мы
продолжаем слушания по делу "Поколение 90-х против Бардов".
Сегодня, в двенадцатый день наших виртуальных заседаний, мы
заслушаем свидетеля защиты, известного писателя и публициста
Марину Ивановну Арбатову. Марина Ивановна, прошу вас назвать себя
и подтвердить, что вы обязуетесь говорить правду и только правду.
АРБАТОВА: (Спокойно, уверенно) Марина Ивановна Арбатова.
Клянусь говорить правду.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: (Голос спокойный, но с четкой
артикуляцией) Марина Ивановна, добрый день. Мы здесь обсуждаем
влияние бардовской песни на мировоззрение поколения, которое
формировалось в 90-е годы. С вашей точки зрения, как человека,
который активно жил и творил в тот период, и как глубокого
исследователя социальных процессов, что представляла собой
бардовская культура в контексте распада СССР и становления новой
России? Была ли она столь же значима, как в предыдущие
десятилетия, или её роль изменилась, но осталась не менее
фундаментальной?
АРБАТОВА: (Решительно, с вызовом) Татьяна Владимировна, её роль
не просто осталась фундаментальной – она трансформировалась и
стала еще более острой и необходимой. Если раньше бардовская
песня была голосом скрытого протеста против удушающего режима,
своего рода "глотком свободы" в цензурированном пространстве, то в
90-е, когда рухнуло всё – ценности, идеалы, государство, — она стала
островом стабильности, оплотом человечности и моральным
компасом в океане хаоса. Именно в 90-е, когда вся страна оказалась в
эпицентре морального и экономического шторма, искренность, глубина
и этический стержень бардовской песни стали для многих не просто
отдушиной, а спасательным кругом. Она перестала быть просто
протестом, она стала фундаментом для выживания человеческой
души.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы считаете, что в период,
когда старые идеологические ориентиры рухнули, бардовская песня
предложила новые, или, вернее, вечные, ориентиры?
АРБАТОВА: Именно так! Что пришло на смену коммунистической
идеологии в 90-е? Дикий капитализм, криминал, вседозволенность,
культ денег, расцвет псевдодуховных сект. Куда было деваться
человеку, особенно молодому, который ещё вчера верил в пионерию и
светлое будущее? Ему нужен был честный голос, который говорил бы о
том, что важно, что настоящее. И этот голос дали барды. В их песнях
не было фальши, не было продажности, не было погони за
сиюминутной выгодой. Была дружба, была любовь, была честь, была
дорога, был поиск смысла – то есть всё то, что было попрано и
выброшено на свалку истории в тот момент. Бардовская песня стала
тем редким пространством, где можно было обрести себя, где можно
было вспомнить о простых, но жизненно важных вещах.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Могли ли "новые каналы" — рок-
музыка, западная культура, новая массовая эстрада — предложить
адекватный ответ на вызовы 90-х? Или они, наоборот, лишь усугубляли
дезориентацию?
АРБАТОВА: (Взгляд становится еще жестче) Татьяна Владимировна, о
каких "адекватных ответах" мы говорим? Массовая культура 90-х, по
большей части, предлагала имитацию жизни: глянцевый успех,
агрессивную сексуальность, бессмысленную погоню за вещами.
Западная культура, хоть и была свежим ветром, принесла с собой и
откровенную пошлость, и пропаганду потребления. Рок-музыка,
безусловно, имела своих героев, но и она часто скатывалась в
деструктив, в агрессию, в безысходность.
Бардовская песня же предлагала глубокую рефлексию. Она учила
думать, чувствовать, сопереживать. Она говорила о ценности
человеческой жизни, о красоте природы, о смысле пути. В условиях,
когда вокруг всё кричало о том, что "человек человеку волк", барды
пели о том, что "надо верить в чудеса". И это было куда
более адекватным ответом для сохранения психического здоровья и
нравственной основы поколения, чем весь этот шум и ярость "нового
мира".
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы утверждаете, что
бардовская песня не только не препятствовала адаптации к новым
реалиям, но и давала человеку внутренний стержень для её
осмысления и преодоления?
АРБАТОВА: Абсолютно! Она давала не "инструменты для выживания"
в смысле сиюминутной выгоды, а инструменты для сохранения
личности. В 90-е годы быть честным, порядочным, способным к дружбе
и сочувствию – это было гораздо сложнее, чем просто научиться
торговать на рынке или обманывать. Бардовская песня воспитывала
именно эти качества. Она была тем "нравственным GPS-навигатором",
который позволял не заблудиться окончательно в темном лесу
перемен. Она учила смотреть внутрь себя, а не только по сторонам, где
царили лишь жадность и страх.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Перебивает, слегка наклонившись) Марина
Ивановна, позвольте уточнить. Вы говорите о "моральном компасе". Но
ведь любая культура – это не только прямое руководство к действию.
Это и формирование нравственных ориентиров, и трансляция
ценностей. Разве барды не несли в себе эти общечеловеческие,
вечные ценности – дружбу, честность, порядочность? Разве эти
ценности не были востребованы в те суровые годы?
АРБАТОВА: (Поворачивается к судье, взгляд становится твердым)
Леонид Геннадьевич, не просто востребованы – они были жизненно
необходимы! В 90-е годы мир вокруг кричал о том, что ценности не
существуют, что каждый сам за себя. И именно бардовская песня,
своей простой, но глубокой лирикой, напоминала, что это не так. Что
есть дружба, которая важнее денег, есть любовь, которая сильнее
страха, есть честь, которую нельзя продать. Это были не просто
"общечеловеческие" ценности – это были контр-ценности по
отношению к тому, что насаждалось вокруг. Они давали надежду, они
давали силы не сломаться, не ожесточиться. И именно поэтому
для формирования нравственной личности в те годы барды были
бесценны. Они учили сопротивляться хаосу не агрессией, а
внутренним светом.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Записывает что-то) Понятно. Защита,
продолжайте.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Марина Ивановна, в 90-е годы вы
активно участвовали в формировании новой феминистской повестки.
Как вы оцениваете роль бардовской песни в формировании гендерных
представлений у "поколения 90-х"? Соответствовали ли они духу
времени, новым запросам общества на равноправие, или, наоборот,
консервировали патриархальные установки?
АРБАТОВА: (Улыбается, но улыбка уже уверенная, победная) О, это
отличный вопрос, Татьяна Владимировна. Именно в 90-е, на фоне
общего морального разложения и сексуализации образа женщины в
массовой культуре, бардовская песня выступала как противовес. В то
время как вокруг насаждался образ женщины-объекта, женщины-
приложения к успешному мужчине, барды предлагали образ женщины-
личности, женщины-товарища, женщины-друга.
Да, может быть, некоторые тексты и сохраняли романтическую
наивность прошлых десятилетий, но в своей основе бардовская песня
была про равноправие душ. У костра нет начальников и подчиненных,
там нет гендерных иерархий в том жестком смысле, как это было в
остальном обществе. Там есть человек, его гитара, его мысли и его
друзья. Это было пространство, где женщина могла быть
просто равной – со своими песнями, со своими историями, со своей
силой духа. И для молодых женщин 90-х, которые искали себя в новом,
часто враждебном мире, это был важный пример. Бардовская песня
учила ценить внутренний мир человека, а не его внешнюю оболочку
или социальный статус. И это куда важнее для истинного равноправия,
чем показное мужененавистничество или имитация мужского
поведения.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть бардовская песня не только не
консервировала устаревшие стереотипы, но и предлагала
пространство для подлинного гендерного равенства, основанного на
уважении к личности?
АРБАТОВА: Именно так! В то время как массовая культура кричала
"купи, продай, раздень", бардовская песня тихо, но твердо говорила:
"цель – не в этом". Она учила глубинному, невербальному пониманию
другого человека, независимо от пола. Это было куда более
прогрессивно для основ равноправия, чем весь тот суррогат "свободы",
который предлагался в 90-е.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Прищурившись) Марина Ивановна, а как же
такие барды, как, скажем, Юлия Ким, Новелла Матвеева, Вероника
Долина? Разве их творчество не является прямым доказательством
того, что бардовская песня была прогрессивна в отношении гендерных
ролей?
АРБАТОВА: Леонид Геннадьевич, именно! Вы сами назвали блестящие
примеры! Это были мощные, самобытные женские голоса, которые не
просто "пели как мужчины", а привносили свою, уникальную женскую
оптику в бардовскую традицию. Они говорили о любви, о поиске, о
смысле жизни – но делали это с женской силой, с женской интуицией.
И они были ярчайшими примерами для нового поколения, показывая,
что женщина может быть и глубокой, и сильной, и независимой, и при
этом оставаться женственной, не прибегая к агрессии или имитации
мужских черт. Они были настоящими ролевыми моделями для
"поколения 90-х" в поиске своей идентичности.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Я вас понял. Защита, у вас всё?
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: У меня нет вопросов, ваша честь.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Прекрасно. Обвинение, ваш допрос. Павел
Сергеевич, прошу.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: (Спокойно, но с заметным сомнением) Марина
Ивановна, вы так эмоционально описываете бардовскую песню как
"моральный компас" и "спасательный круг". Но ведь не секрет, что
многие люди, пережившие потрясения 90-х, находили утешение
именно в эскапизме, в уходе от реальности. Разве бардовская песня, с
её романтикой костров и гор, не была именно таким эскапизмом, не
дающим человеку столкнуться лицом к лицу с жестокой правдой
жизни?
АРБАТОВА: (Холодно улыбается) Павел Сергеевич, вы путаете
эскапизм с внутренним ресурсом. Эскапизм – это когда человек бежит
от себя и от проблем. Бардовская песня, наоборот, учила смотреть в
себя, в свою душу. Когда вокруг всё рушится, и единственное, что
остается, – это ты сам, твои принципы, твоя совесть, барды давали
силы это сохранить. Это не побег, это укрепление внутреннего
стержня, чтобы выдержать натиск реальности, а не быть ею
раздавленным. Романтика гор и костров – это метафора чистоты,
искренности, свободы от грязи и лжи, которые наводнили города. Это
не уход от жизни, это напоминание о той жизни, которая стоит того,
чтобы её жить.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: А разве "укрепление внутреннего стержня"
должно быть обязательно через лирику? Разве не бывает, что именно
через активное действие, через борьбу, через прагматичное решение
проблем человек обретает силу и смысл?
АРБАТОВА: Конечно, бывает. Но в 90-е не у всех была
возможность активно действовать и решать проблемы. Многие были в
растерянности, в депрессии, на грани выживания. И именно тогда,
когда внешние действия были парализованы, требовалась внутренняя
работа. Барды давали язык для этой внутренней работы. Они не
призывали к бездействию, они призывали к осознанности. Они учили
не опускать руки, а искать смысл даже там, где его, казалось бы, нет.
Это было не про бездумный прагматизм, а про осмысленный путь.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Вы утверждаете, что бардовская этика была
универсальна. Но разве она не была этикой закрытого, "своего" круга?
Разве она работала во внешнем, агрессивном мире, где царили совсем
другие законы?
АРБАТОВА: (Категорично) Павел Сергеевич, этика, основанная на
чести, дружбе и порядочности, универсальна. Просто в 90-е она
оказалась в меньшинстве. Но это не значит, что она не работала.
Она давала ориентир тем, кто не хотел подстраиваться под общие
правила волчьей стаи. Бардовская песня учила, что даже если вокруг
все воруют, ты можешь оставаться честным. Если все предают, ты
можешь быть верным. И это было невероятно важно для того
поколения, которое стояло перед выбором: стать частью толпы или
сохранить свою индивидуальность. Барды говорили: "сохраняйте себя".
И это было куда более ценно, чем любой "инструмент для выживания",
предлагаемый улицей.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: А как же барды-сатирики, такие как Галич?
Разве их сатира не была направлена против конкретной системы,
которая в 90-е уже рухнула? Была ли она актуальна для нового
времени?
АРБАТОВА: (Твердо) Актуальна была не столько конкретная система,
против которой боролся Галич, сколько механизмы подавления
человека и лицемерия власти, о которых он пел. А эти механизмы,
поверьте, никуда не делись в 90-е, они просто сменили вывески. Галич
учил видеть ложь, распознавать фальшь, не бояться говорить правду.
И это было как никогда актуально, когда старая ложь сменилась
новой, а лицемерие стало еще более изощренным. Уроки Галича – это
уроки гражданской смелости, а не просто "антисоветской сатиры". И
"поколение 90-х" могло и должно было учиться у него этой смелости.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Вы говорите, что бардовская песня была
"субкультурой для тех, кто к ней привержен". Но разве это не
ограничивает её влияние? Разве она не была слишком нишевой, чтобы
реально формировать поколение?
АРБАТОВА: (Повышает голос) Субкультура может
иметь колоссальное влияние, Павел Сергеевич! Особенно когда она
становится "солью земли". Да, бардовская песня не была на всех
телеканалах и радиостанциях – и слава богу! Именно это и делало её
чистой, незапятнанной коммерцией и конъюнктурой. Она была
доступна тем, кто искал, кто хотел услышать что-то настоящее. И те,
кто её находил, кто к ней "привергался", становились людьми с другим
мировоззрением, с другими ценностями. Они не были пассивными
потребителями массовой культуры, они
были выбирающими, думающими. И именно такие люди – это и есть те,
кто формирует истинное лицо поколения.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Внимательно слушает, подперев подбородок)
Марина Ивановна, а могли бы вы привести конкретные примеры,
скажем, текстов или образов из бардовской песни, которые, по вашему
мнению, были особенно релевантны и важны для "поколения 90-х"?
АРБАТОВА: (Пауза, уверенно) Конечно. Взять хотя бы песни Визбора.
Его "Завтрак с видом на Эльбрус" – это же о том, что есть что-то
большее, чем бытовые проблемы, что есть красота, величие, смысл.
Это о том, что жизнь продолжается, и она прекрасна, несмотря ни на
что. Или песни Окуджавы – его "Молитва Франсуа Вийона" – это же
гимн совести, искренности, внутренней свободе! Разве это не было
актуально в эпоху тотального беспредела?
Или Высоцкий. Его мощнейшая энергия, его честный голос, его борьба
со злом – это же идеальный "учебник" для того, как не прогнуться в 90-
е. Его песни не давали забыть о справедливости, о достоинстве. Это
не ностальгия, это призыв к действию, призыв к внутренней борьбе за
себя. Бардовская песня учила, что даже один человек может изменить
мир, начиная с себя. Это давало не иллюзии, а фундаментальные
основы для того, чтобы пройти через 90-е и остаться человеком.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Кивает, взгляд серьезен) Понятно. Обвинение, у
вас есть еще вопросы?
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Нет, ваша честь.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Марина Ивановна, благодарю вас за ваши
страстные и убедительные показания. Вы свободны.
День тринадцатый. Показания свидетеля защиты Евгения
Гришковца.
Виртуальный Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-Х против БАРДОВ»
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Добрый день, уважаемые участники процесса.
Мы продолжаем слушания по делу "Поколение 90-х против
Бардов". Сегодня, в двенадцатый день наших виртуальных
заседаний, мы заслушаем еще одного свидетеля защиты, писателя,
драматурга, режиссера, музыканта Евгения Валерьевича
Гришковца. Евгений Валерьевич, прошу вас назвать себя и
подтвердить, что вы обязуетесь говорить правду и только правду.
ГРИШКОВЕЦ: (Тихо, почти интимно, но очень внятно) Евгений
Валерьевич Гришковец. Правда... она же бывает разная. Моя правда...
она такая, знаете ли, личная. Но да, я буду говорить то, что считаю
истинным. Подтверждаю.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Легкая улыбка, понимающе) Это и есть то, что
нам нужно, Евгений Валерьевич. Ваша личная правда. Защита, ваш
свидетель. Татьяна Владимировна, прошу.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: (Голос спокойный, но с четкой
артикуляцией) Евгений Валерьевич, добрый день. Вы сами являетесь
представителем того поколения, которое формировалось в 90-е, и
активно рефлексировали над его состоянием в своих спектаклях и
книгах. Как вы, человек, который всегда ищет подлинности в бытовом,
в повседневном, оцениваете роль бардовской песни в формировании
того самого "поколения 90-х"? Какое место она занимала в их
мироощущении, в их культурном багаже, возможно, неявно,
подспудно?
ГРИШКОВЕЦ: (Долгая пауза, он будто собирается с мыслями, теребя
край пиджака) Татьяна Владимировна, это очень тонкий вопрос.
Потому что 90-е... это же был какой-то шум. Огромный, несмолкаемый
шум. Все новое, все непонятное, очень громкое. И на этом фоне...
бардовская песня, она же существовала как бы под этим шумом. Она
не кричала. Она звучала тихо, но очень отчетливо. Как некий такой...
внутренний голос.
Это не было то, что слушали на дискотеках. Нет. Это было то, что
звучало у кого-то на кухне, или когда едешь куда-то далеко в машине,
или просто... в голове. Это были песни, которые все знали, даже если
не пели сами. Это был такой... общий фон искренности. А искренность
в 90-е, вы же понимаете, была в дефиците.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы не считаете, что бардовская
песня была чем-то архаичным, чем-то из родительского прошлого, что
молодежь 90-х активно отторгала?
ГРИШКОВЕЦ: (Качает головой, взгляд становится более
сосредоточенным) Отторгала то, что им навязывали как архаичное. Но
барды... их никто не навязывал. Они просто были. Как воздух. Ты мог
не замечать его, но ты же им дышишь. И бардовская песня была
таким воздухом. Воздухом, который очищал от этого шума, от этой
грязи, от этой... пошлости, которая хлынула отовсюду.
Барды – это же про отношение. К себе, к другому человеку, к природе,
к дороге, к смыслу. А в 90-е, когда все отношения рушились, когда
вместо них появлялись какие-то... сделки, барды напоминали, что есть
что-то настоящее. Что есть любовь, которая не продается. Что есть
дружба, которая важнее денег. И это не было назиданием. Это было
просто констатацией. Констатацией того, что есть. И эта констатация
была спасительной.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Могли ли другие, более "современные"
культурные формы – рок, попса, клубная музыка – дать такую же
опору, такую же искренность для формирующегося поколения?
ГРИШКОВЕЦ: (Вздыхает, задумчиво) Они давали... всплеск. Давали
энергию, давали возможность выкричаться, забыться. Это было нужно,
конечно. Но это было про снаружи. А барды... они были про внутри.
Про то, что там, внутри тебя, должно остаться что-то... чистое.
Ведь что такое 90-е для человека, который взрослел? Это же
ощущение, что ты один, что тебе никто не поможет, что кругом обман.
И вот в этот момент, когда ты чувствуешь себя совершенно одиноким,
где-то там, изнутри, или из тихого угла, звучит гитара, и кто-то поет о
том, что ты не один. Что есть другие такие же, что есть общие
переживания, что есть что-то, что объединяет людей помимо денег и
выгоды. И это очень, очень важно. Это не давало упасть, понимаете?
Не давало раствориться в этой агрессивной реальности.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы утверждаете, что
бардовская песня не только не была устаревшей, но и стала в 90-е
годы неким камертоном, который помогал новому поколению не
сбиться с пути?
ГРИШКОВЕЦ: (Утвердительно кивает) Именно так. Камертон, который
звучал на фоне всеобщей какофонии. Он напоминал: "Вот так
звучит настоящее". И ты мог ориентироваться на него. Мог проверять
по нему свою совесть, свои поступки. Потому что вокруг все время
говорили: "так нельзя, так невыгодно". А барды пели: "так нужно,
потому что это по-человечески". И это не было громким призывом. Это
был такой... тихий совет, который проникал в самую суть.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Перебивает, слегка наклонившись) Евгений
Валерьевич, позвольте уточнить. Вы говорите о "камертоне
искренности". Но ведь для "поколения 90-х" был характерен
прагматизм, желание быстрого успеха, освоение новых, часто жестких
правил игры. Разве бардовская песня, с её акцентом на внутренний
мир, на философскую рефлексию, не выглядела слишком медленной,
слишком... не отсюда?
ГРИШКОВЕЦ: (Легкая, грустная улыбка) Леонид Геннадьевич, а что
такое "отсюда"? Это же как раз и есть вопрос. Откуда берется это
"отсюда"? Из телевизора? Из криминальных хроник? Бардовская песня
была "не отсюда" в том смысле, что она была из другого места. Из
места, где у человека есть достоинство. Где есть время подумать. Где
слова имеют вес.
И вот этот "медленный" ритм, эта "несовременность" – она и была
ценна. Потому что она давала возможность остановиться. Выключить
весь этот шум. И услышать себя. А себя в 90-е очень легко было
потерять, очень легко было раствориться в этой беготне за... за чем-то
непонятным. Барды говорили: "остановись, подумай, почувствуй". И это
не было наивностью. Это была мудрость. Мудрость, которая, конечно,
не давала денег, но давала нечто гораздо более важное. Себя.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Записывает что-то) Понятно. Защита,
продолжайте.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Евгений Валерьевич, вы в своих
спектаклях и книгах часто исследовали тему поиска себя,
идентичности, сложностей человеческого общения. Как вы оцениваете
роль бардовской песни в формировании этих представлений у
"поколения 90-х", особенно в контексте распада больших идеологий и
поиска новой опоры?
ГРИШКОВЕЦ: (Смотрит в пространство, словно видит там свои
воспоминания) В 90-е же все опоры рухнули. Идеологии нет, страны
нет, уверенности в завтрашнем дне нет. И человек оставался один на
один с... с собой и с этим огромным, страшным, непонятным миром. И
он искал, за что зацепиться. А бардовская песня... она давала такие
вот ниточки. Ниточки к чему-то вечному, к чему-то проверенному
временем.
Она говорила: "ты не обязан быть таким, как все эти новые, жесткие
люди". Она давала право на чувство, на слабость, на сомнение. Это
было очень важно. Потому что в 90-е все требовали быть сильным,
наглым, беспринципным. А барды говорили: "нет, ты можешь быть
другим. Ты можешь быть думающим. Ты можешь быть сомневающимся.
И это нормально".
Это ведь про самоопределение. Про то, кто ты есть на самом деле,
когда все внешнее с тебя слетело. И вот в этом поиске себя, поиске
своей идентичности, бардовская песня была очень... доверительным
собеседником. Который не кричал, не навязывал, а просто был рядом.
И пел о том, что важно.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть бардовская песня предлагала
некую внутреннюю камеру, внутреннее убежище, где человек мог
осмыслить себя и найти опору в условиях тотальной внешней
неопределенности?
ГРИШКОВЕЦ: (Утвердительно кивает) Да. Именно убежище. И
убежище это было не от проблем, а для проблем. Для того, чтобы
можно было их переварить, осмыслить. Потому что когда на тебя
валится все сразу, ты можешь просто сойти с ума. А барды давали
такой... внутренний ресурс. Чтобы не сойти с ума, чтобы не озвереть.
Чтобы остаться человеком, понимаете? Это же самое главное.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Прищурившись) Евгений Валерьевич, а как же,
например, ваши собственные спектакли, ваша музыка? Они ведь
совсем другие по стилю, по интонации. Разве это не говорит о том, что
ваше поколение уже ушло от бардовских традиций, создав нечто
совершенно новое?
ГРИШКОВЕЦ: (Мягко улыбается) Леонид Геннадьевич, но это же не
значит, что мы отвергли. Мы же выросли из чего-то. Мои спектакли,
моя музыка – они ведь тоже про человека, про его мысли, про его
чувства. Про то, что не всегда можно выразить напрямую, а нужно
искать другие слова, другие интонации.
И барды... они были частью этого пути. Они были тем фундаментом, на
котором потом уже строились другие дома. Я не пою бардовские
песни, как Визбор. Но я пою о том же. О том, что волнует человека. О
том, что у него внутри. И в этом смысле, барды для меня – это
были... первоисточники. Первые, кто показал, что можно говорить о
сложном просто, искренне, с душой. И что это будет услышано. Так что
мы не ушли от них. Мы развились из них, развивая их же идеи, но уже
на другом материале, с другими инструментами.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Я вас понял. Защита, у вас всё?
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: У меня нет вопросов, ваша честь.
СУДЬЯ ПУРФЕНОВ: Прекрасно. Обвинение, ваш допрос. Павел
Сергеевич, прошу.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: (Спокойно, но с заметной иронией) Евгений
Валерьевич, вы так трепетно описываете бардовскую песню как
"искренность" и "внутренний голос". Но разве в 90-е годы не было
достаточной искренности в панк-роке, в уличных протестных песнях, в
той же дворовой лирике? Разве "настоящее" можно найти только в
таком вот камерном, "интеллигентном" формате?
ГРИШКОВЕЦ: (Пауза, внимательный взгляд) Павел Сергеевич,
искренность бывает разная. Искренность панк-рока – это
искренность гнева, искренность отчаяния. Это крик. Он нужен был,
конечно. Но после крика... что? Барды же предлагали
искренность размышления, искренность сострадания,
искренность надежды. Это другая искренность. Более... глубокая.
И дворовая лирика... она была про "здесь и сейчас", про то, что
наболело. А барды были про "навсегда", про то, что
болит независимо от эпохи. Про одиночество, про любовь, про смерть.
Это разные уровни искренности. И для того, чтобы
сформировать цельную личность, нужны были обе. Но бардовская
искренность была тем... тем, что давало понимание всего остального.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: То есть вы считаете, что бардовская песня, по
сути, предлагала некую рефлексию, которая могла быть излишней,
замедляющей в эпоху, когда нужно было действовать быстро и
решительно?
ГРИШКОВЕЦ: (Качает головой) Нет, Павел Сергеевич. Это не
замедляло. Это углубляло. Если ты действуешь быстро, но бездумно,
ты можешь наделать ошибок. Если ты действуешь быстро,
но понимаешь, зачем ты это делаешь, что ты чувствуешь, что ты
переживаешь – это другое дело. Барды давали эту
возможность понимать.
Вот вы говорите "действовать решительно". А как действовать
решительно, если ты не понимаешь, во что веришь, за что борешься?
Барды давали этот внутренний ориентир. Это было не замедление,
а осознанность в действии.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Вы говорите о "спасительной констатации". Но
разве эта констатация не была, по сути, лишь напоминанием о старом,
о том, что ушло, а не призывом к новому?
ГРИШКОВЕЦ: (Тон становится жестче) Это не было напоминанием о
"старом". Это было напоминанием о вечном. Вечные ценности – они же
не устаревают. И когда вокруг тебя все говорит, что вечных ценностей
нет, что все относительно, что все продается – тогда голос, который
говорит, что это не так, он становится не просто "актуальным", он
становится жизненно необходимым.
Бардовская песня не звала назад, в СССР. Она звала внутрь себя.
Туда, где каждый человек может найти опору, независимо от того,
какая страна за окном, какая экономика и какой президент. Это был
призыв к внутренней свободе, которая не зависит от внешних
обстоятельств. И для "поколения 90-х" это был, на мой взгляд, самый
важный призыв.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Вы говорите, что барды были
"первоисточниками" для вашего творчества. Но разве это не слишком
личная интерпретация? Разве большинство молодых людей 90-х
вообще помнили, кто такие барды, кроме как из родительских
магнитофонных записей?
ГРИШКОВЕЦ: (Пауза, внимательный взгляд) Да, это личная
интерпретация. Но я же свидетель. Я говорю о своей правде. А
"помнили ли"... это не так важно, как то, что это звучало. Оно звучало
в воздухе. Звучало в наших головах. Мы не знали всех имен, может
быть. Но мы знали эти интонации. Мы знали эти смыслы. Это было
частью нашего общего культурного поля.
Вот когда я говорю, что барды были камертоном – это ведь не
обязательно, что каждый брал гитару и пел. Но когда ты слышишь
фальшь, ты же понимаешь, что это фальшь, потому что у тебя есть
ощущение правильного звука. И бардовская песня давала это
ощущение правильного звука в человеческих отношениях, в отношении
к жизни, в отношении к себе. И это, я считаю, было её главным
вкладом в формирование "поколения 90-х". Это была такая... прививка
от пошлости.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Внимательно слушает, подперев подбородок)
Евгений Валерьевич, а могли бы вы привести конкретные, возможно,
даже бытовые ситуации из жизни "поколения 90-х", когда именно эта
"бардовская этика", этот "внутренний камертон", оказывался
решающим?
ГРИШКОВЕЦ: (Задумчиво, будто прокручивает пленку) Ну вот
представьте. Сидит молодой человек, студент или недавний
выпускник. Вокруг все крутятся, что-то продают, покупают, пытаются
кого-то обмануть, берут взятки. И ему предлагают то же самое. А у
него внутри... что-то сопротивляется. Откуда это сопротивление?
Откуда это чувство, что "так нельзя"? Может быть, он сам не осознает.
Но оно там есть. И я уверен, что во многом это формировалось из тех
самых тихих песен, которые он слышал в детстве, или которые
ненароком услышал где-то в 90-е.
Это такой... невидимый иммунитет. Иммунитет против всеобщего
разложения. Когда тебе становится стыдно за другого человека, когда
ты не можешь предать друга из-за выгоды, когда ты не можешь взять
чужое, хотя "все берут" – это все оттуда. От этого внутреннего, тихого
голоса, который пел о чести, о совести, о том, что есть что-то, что
нельзя продать. Это не спасало от всех проблем. Но это спасало от
самого главного – от потери себя. И таких ситуаций, когда люди
делали правильный выбор, потому что у них внутри что-
то отозвалось на зов совести – их было очень много. И это было
благодаря бардам.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Кивает, взгляд серьезен) Понятно. Обвинение, у
вас есть еще вопросы?
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: Нет, ваша честь.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Евгений Валерьевич, благодарю вас за ваши
искренние и очень личные показания. Вы свободны.