Свекровь задала этот вопрос так просто. Как будто спросила про погоду.
— Маша, а сколько вам денег на свадьбе подарили?
Я не знала, что ответить.
Прошло всего две недели после свадьбы. Четырнадцать дней. Мы с Антоном ещё жили в этом странном состоянии — когда ты вроде бы та же, но уже другая. Когда фамилия уже новая, но ты ещё не привыкла к ней, а старой уже нет.
— Зачем вам это? — я поставила чашку на стол.
Вера Геннадиевна улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я уже научилась распознавать. Улыбка-скальпель. Улыбка-тест.
— Просто интересно — сказала она с ухмылкой. — Мы с Геной Антону на свадьбу сто тысяч дали. Хочу понять, сколько вы в итоге собрали.
Сто тысяч.
Это прозвучало как... как гиря, брошенная на весы. Тяжело.
— Мы не считали пока — соврала я.
А мы считали. Конечно, считали. Все считают. Сидели с Антоном в первую же ночь после свадьбы, раскладывали конверты на кровати. Белые, бежевые, розовые. Один — с золотыми ангелочками, дико безвкусный, от тётушек Антона. Вскрывали, считали, записывали.
Моя мама дала пятьдесят тысяч. Это были все её сбережения. Я знала это точно, потому что она мне говорила. Не жаловалась — просто говорила. Как факт.
Пятьдесят тысяч против ста.
— Ну ладно — Вера Геннадиевна пошла включила чайник. — Когда посчитаете — скажешь. Просто Антон обещал нам вернуть половину. Мы же договаривались.
Что?!
— Какую половину? — я почувствовала, как холодеет спина.
— Ну как какую — она достала печенье из буфета. — Пятьдесят тысяч. Мы Антону говорили — мы вам даём деньги, но половину верните, когда посчитаете подарки. У нас же кредит за машину. Антон обещал.
Я смотрела на неё. На этот халат в цветочек. На эти руки, которые раскладывали печенье на тарелке. На эти глаза, которые не видели в своих словах ничего странного.
Антон обещал. Мы с ним ни о чём таком не говорили. Ни разу. Я бы запомнила.
— Вера Геннадиевна — я старалась говорить спокойно. — Антон мне об этом не рассказывал.
— Ну так спроси у него — она пожала плечами. — Он же знает. Мы с ним обсуждали. Он сказал — без проблем, мам, вернём.
Без проблем.
Я представила, как мы отдаём пятьдесят тысяч. Из тех денег, которые нам подарили. Из тех, которые должны были стать началом нашей общей жизни.
— Я поговорю с Антоном — сказала я и взяла сумку.
— Да ты чаю попей! — свекровь протянула руку к чайнику.
— Мне надо идти. Спасибо.
Я вышла на улицу. Ноябрь. Холодно. Ветер. Я шла до остановки и думала об одном — почему он мне не сказал?
Почему?
В автобусе я написала Антону: «Нам надо поговорить». Он ответил через минуту: «Что случилось?»
«Дома поговорим».
Я вышла на нашей остановке. Поднялась на четвёртый этаж. Ключ в замке. Дверь. Коридор. Антон сидел на диване с ноутбуком.
— Привет — он улыбнулся. — Как у мамы?
— Твоя мама сказала, что мы должны вернуть им пятьдесят тысяч — я сняла куртку. — Что вы договаривались.
Антон замер. Закрыл ноутбук. Потёр лицо руками.
— Это правда? — я села напротив него.
— Маш — он посмотрел на меня.
— Да или нет?
— Да. Но послушай...
— Ты обещал вернуть своим родителям половину их подарка? — я говорила медленно, чётко. — Не спросив меня?
— Я собирался тебе сказать — Антон встал, прошёлся по комнате. — Но не было подходящего момента.
— Не было момента? — я почувствовала, как внутри что-то сжимается. — За всё время после свадьбы?!
— Маша, ты не понимаешь, — он остановился у окна. — У них реально сложная ситуация. Кредит. Им нужны деньги.
— Тогда зачем дарить сто тысяч?!
— Потому что так принято! — он повысил голос. — Потому что родители жениха дают больше. Потому что это было бы стыдно — дать меньше, чем твоя мама!
Стыдно.
Я встала:
— Моя мама отдала все свои сбережения — я говорила тихо. — Пятьдесят тысяч. Это всё, что у неё было. И она не просит вернуть. Понимаешь? Не просит.
— Твоя мама — это другое — Антон отвернулся.
— Почему другое?!
— Потому что!
Мы замолчали. Стояли по разные стороны комнаты. Как на ринге.
— Антон — я медленно выдохнула. — Если ты обещал — мы вернём. Хорошо?
Он резко обернулся.
— Серьёзно?
— Да — я кивнула. — Но тогда я хочу, чтобы моя мама тоже получила свои пятьдесят обратно.
— Что?!
— Ты же говоришь — это нормально. Вернуть деньги родителям. Значит, и моей маме вернём. Справедливо же?
Антон смотрел на меня как на сумасшедшую:
— Маша, это абсурд...
— Почему? — я шагнула к нему. — Объясни мне, почему это абсурд?
— Потому что твоя мама не просила!
— А если попросит?
— Она не попросит!
— Откуда ты знаешь?!
Мы кричали. Впервые за всё время. Кричали в нашей маленькой однушке, которую снимали на окраине. Кричали так, что соседи, наверное, слышали.
— Ты хочешь, чтобы я выглядел плохо перед своими родителями? — Антон сел на диван.
— Я хочу понять — я села рядом, — почему моя мама — это одно, а твои родители — другое?
Он молчал. Долго молчал.
Потом сказал:
— Они помогали мне всю жизнь. Институт оплатили. Машину помогли купить. Квартиру эту помогли снять. Они... они много для меня сделали.
— И моя мама для меня много сделала — я взяла его за руку. — Растила одна. Работала на двух работах. Отказывала себе во всём.
— Я знаю...
— Но у неё не было мысли требовать деньги обратно. Понимаешь? — я сжала его пальцы. — Она отдала последнее. А твои родители... они дарят сто тысяч, уже зная, что половину вернут?
Антон молчал. Я встала. Подошла к шкафу. Достала коробку, где мы хранили свадебные конверты.
— Смотри — я высыпала их на стол. — Вот это всё. Двести восемьдесят три тысячи. Твои родители дали сто. Моя мама — пятьдесят. Остальное — друзья, родственники, коллеги.
Я взяла конверт с надписью «Вера Геннадиевна и Геннадий Петрович».
— Если мы вернём пятьдесят твоим родителям. И пятьдесят — это подарок моей мамы. Значит, наши собственные — сто восемьдесят три тысячи.
Я отложила конверт.
— Этого хватит на что? На холодильник? На первые месяцы аренды? А дальше?
Антон сидел молча. Смотрел на эти белые прямоугольники на столе.
— Маша — он поднял голову. — А может... может, попросим их подождать? Временно? Потом отдадим?
Я замерла:
— Что?
— Ну правда — он заговорил быстрее. — Мы оба попросим своих родителей подождать. Полгода-год. Встанем на ноги и вернём. Так же честнее?
Честнее. Я посмотрела на своего мужа. На этого человека, с которым мы две недели назад поклялись друг другу в вечной любви. И поняла...
Поняла, что мы живём в разных мирах. В его мире родители дарят деньги и просят вернуть. В моём — отдают последнее и не ждут ничего взамен.
В его мире можно попросить обратно. В моём — стыдно даже подумать.
— Знаешь — я собрала конверты обратно в коробку. — Давай так. Завтра я позвоню маме. А ты позвонишь своей. Договорились?
Антон кивнул.
— Хорошо.
Мы легли спать молча. Лежали на разных краях кровати. Он уснул быстро. А я смотрела в потолок и думала...
Думала о том, что любовь — это когда ты видишь человека целиком. Со всеми его мыслями, семейными установками, детскими травмами.
И решаешь — да или нет.
Утром я проснулась первой. Сделала кофе. Села у окна.
Антон вышел из спальни заспанный, растрёпанный.
— Доброе утро — пробормотал он.
— Антон — я посмотрела на него. — Я не буду спрашивать маму про деньги.
Он замер с чашкой в руках.
— Но мы же...
— Я не буду — повторила я. — И хочу, чтобы ты тоже ничего не возвращал. И если для тебя это проблема — мы можем разойтись. Прямо сейчас. Пока не поздно.
Тишина. Долгая, липкая тишина.
— А родители…? — тихо спросил он.
— Реши сам — я встала. — Это твои родители. Твоё решение. Я не буду давить. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь...
Я подошла к нему:
— Если мы начнём нашу совместную жизнь с возврата свадебных подарков — мы её так и проживём. В долгах. В обязательствах. В вечном ожидании, кто кому сколько должен.
Антон поставил чашку:
— Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю начать с чистого листа — я взяла его руки. — Все деньги, которые нам подарили — это наши. Мы их не возвращаем. Никому. Это подарки. На нашу новую жизнь. А если твоим родителям нужна помощь — мы поможем. Но не так. Не возвратом подарка.
Он молчал. Долго молчал.
А потом... Потом достал телефон и набрал номер.
— Мам? — сказал он. — Мне нужно с тобой поговорить...
Я вышла на балкон. Стояла и смотрела на город. На этот серый ноябрьский город, в котором мы начинали нашу жизнь.
Антон говорил минут пятнадцать. Я стояла на балконе и слышала обрывки фраз. «Мам, пойми...» «Нет, мы не можем...» «Это наше решение...»
Голос срывался. Потом снова становился твёрдым. Потом опять срывался.
Я вернулась в комнату. Антон сидел на диване, положив телефон на колени. Лицо бледное.
— Ну? — я присела рядом.
— Она не поняла — он потёр виски. — Сказала, что я неблагодарный. Что они для меня всё, а я... Что я тебя слушаю больше, чем их.
— А ты что ответил?
— Что люблю их — Антон посмотрел на меня. — Но что это наша семья теперь. Наши деньги. Наши решения.
Я взяла его руку.
— Она повесила трубку — он усмехнулся. — Просто бросила. Впервые в жизни.
Мы сидели молча. За окном моросил дождь. Серый, нудный, ноябрьский.
— Знаешь, что самое странное? — Антон вдруг заговорил. — Я всю жизнь делал то, что они хотели. Институт — их выбор. Работа — их связи. Даже эта квартира... мама нашла объявление, мама договорилась с хозяйкой.
Он встал. Прошёлся по комнате:
— И я думал, что так правильно. Что они лучше знают. Опытнее. Мудрее. А сейчас...
— Что сейчас? — я смотрела на него.
— Сейчас я понял — он остановился у окна, — что, если я не начну сам решать — я никогда не стану взрослым. Так и останусь их мальчиком. Которому тридцать-сорок лет, а он всё спрашивает разрешения.
Я подошла. Обняла его сзади:
— Тебе было страшно?
— Да — он положил свои руки на мои. — Я же никогда им не перечил. Ни разу. А тут... тут я сказал «нет». И мир не рухнул. Представляешь?
Я прижалась к его спине:
— Она перезвонит. Обязательно перезвонит.
— Знаю — Антон развернулся ко мне. — И будет давить. И плакать. И говорить, что я изменился.
— И ты что скажешь?
— Скажу — он улыбнулся, — что да, изменился. Женился же.
Мы стояли обнявшись. И в этот момент я поняла — вот оно. То самое. Когда ты чувствуешь, что человек рядом с тобой действительно твой. Не мамин сын. Не папина копия. Твой.
Телефон зазвонил ровно через час.
Антон посмотрел на экран. «Мама».
— Возьми — я кивнула.
Он взял. Включил громкую связь.
— Антон — голос Веры Геннадиевны дрожал, — я поговорила с папой.
— И?
— Он сказал... он сказал, что ты прав.
Антон замер.
— Что?
— Что ты прав — свекровь шмыгнула носом. — Что мы не должны были так. Дарить и сразу просить обратно. Это... это неправильно.
Пауза.
— Мама...
— Подожди, дай договорю — она вздохнула. — Я всю жизнь жила по-другому. Моя мама так делала, бабушка так делала. Дать — взять, взять — отдать. Всё на учёте. Все долги помнить. А папа сказал... он сказал, что это не жизнь. Это бухгалтерия.
Я услышала, как она плачет.
— Прости меня, сынок. Прости. Мы дарили от души. Честно. Просто я испугалась. Кредит этот проклятый... ну да ладно. Сами разберёмся. А вы... вы живите. Стройте свою семью.
Антон закрыл глаза:
— Спасибо, мам.
— И у Маши попроси прощения от меня — свекровь всхлипнула. — Хорошая она девочка. Правильная. Ты за неё держись.
— Держусь.
— Ну всё. Пока. Некогда мне с тобой болтать.
Она повесила трубку.
Антон посмотрел на меня. И расхохотался.
— Ты чего? — я тоже не сдержалась.
— Да всё это... — он вытер слёзы. — Абсурд какой-то. Драма. Слёзы. А решилось за час!
— Не за час — я обняла его. — За двадцать восемь лет. Ты в первый раз сказать маме «нет».
Мы сели на диван. Антон достал коробку с конвертами.
— Двести восемьдесят три тысячи — он пересчитал их. — Знаешь, что мы на них купим?
— Холодильник? — улыбнулась я.
— Нет — он покачал головой. — Билеты.
— Куда?
— В Питер. На неделю. Давно хотел тебя свозить. Покажу Эрмитаж, Невский, мосты разводные...
— Антон, это же дорого...
— А на что тратить свадебные деньги — он поцеловал меня в макушку, — если не на то, что начинает нашу настоящую жизнь?
Я прижалась к нему:
— А остальное?
— Остальное положим в банк. Пусть лежит. На первый взнос за ипотеку. Или на ребёнка. Или ещё на что-нибудь важное.
— На ребёнка?! — я подскочила. — Ты о детях думаешь уже?!
— Ну... — он смутился. — Рано или поздно же... Вот и думаю. Заранее.
Я смотрела на него. На этого большого мужчину, который ещё вчера был мамочкиным сынком. А сегодня говорит про детей.
— Антон Сергеевич — я села ему на колени, — а вы случайно не влюблены в меня?
— Случайно — он обнял меня за талию. — Совершенно случайно.
Мы поехали в Питер через две недели.
Гуляли до упаду. Ели пышки. Катались на катере по каналам... Целовались на Дворцовой площади под дождём, как полные идиоты.
И в одну из ночей, когда мы уже легли спать, Антон вдруг сказал:
— Знаешь, что я понял?
— Что? — я уже засыпала.
— Я понял, почему мама так себя вела. С деньгами этими.
Я приоткрыла глаза:
— Почему?
— Потому что боялась — он гладил меня по волосам. — Что я её брошу. Что уйду с тобой и забуду. А деньги — это крючок. Повод для связи. Понимаешь?
— Понимаю — я положила голову ему на грудь.
— А папа понял это раньше — Антон усмехнулся. — Вот и сказал ей — отпусти. Отпусти, пока не поздно.
— Мудрый у тебя папа.
— Ага. Только молчит всегда. Как партизан.
Мы засмеялись. А потом я спросила то, что давно хотела спросить:
— Антон, а ты не жалеешь? Что выбрал моё мнение, а не их спокойствие?
Он помолчал. Долго молчал.
— Маш — сказал он наконец, — я почти тридцать лет жил в их спокойствии. Знаешь, что это такое? Это когда тебе всегда говорят, как правильно. Куда идти. Что думать. И ты идёшь. И вроде всё хорошо.
Он повернулся ко мне:
— А потом встречаешь человека, который говорит: а давай сами решим? И ты понимаешь, а ведь можно. Можно жить не по их сценарию. А по-своему.
— Даже если будет сложно?
— Даже если будет сложно — он поцеловал меня. — Потому что это будут наши сложности. Наши проблемы. Наша жизнь.
Я обняла его крепче:
— Люблю тебя...
— И я тебя...
Мы вернулись домой в воскресенье вечером.
Усталые, счастливые, с кучей впечатлений и фотографий в телефоне.
Потом поехали к родителям Антона. На пороге нас встретила Вера Геннадиевна:
— Заходите, заходите! — она расцеловала сначала Антона, потом меня. — Я суп сварила. И пирог с яблоками.
Мы зашли. Разулись. Я приготовилась к расспросам. К советам. К нравоучениям.
Но свекровь просто поставила тарелки с супом. Нарезала хлеб. Поставила чайник.
— Ну как съездили? — спросила она.
— Отлично — Антон взял ложку. — Маша в Эрмитаже чуть не потерялась.
— Это ты потерялся! — возмутилась я.
Мы разговаривали втроём. Обычно. Легко. Без подтекстов и намёков.
А когда мы собирались уходить, Вера Геннадиевна взяла меня за руку:
— Маша — сказала она тихо, — спасибо.
— За что? — я не поняла.
— За то, что научила моего сына говорить «нет», — она улыбнулась. — Я не могла. А ты за месяц смогла.
Я не знала, что ответить.
— Вера Геннадиевна...
— Всё, иди уже — она махнула рукой. — А то Антон заждался.
Мы вышли на улицу. Антон взял меня за руку:
— О чём она? — спросил он.
— О том — я прижалась к нему, — что мы молодцы.
— Мы?
— Ага. Все мы. Ты, я, твои родители, моя мама.
Мы шли по вечернему городу. Мимо горящих окон. Мимо спешащих людей. Мимо магазинов и кафе.
И я думала о том, что семья…
Семья — это про выбор.
Каждый день выбирать друг друга. Выбирать честность. Выбирать диалог вместо молчания. Выбирать своё вместо чужого.
А деньги... деньги придут и уйдут. Сто тысяч. Пятьдесят. Миллион.
Важно другое. Важно, чтобы рядом был человек, который выберет тебя даже тогда, когда весь мир против. И у меня теперь такой был. Шёл рядом. Держал за руку. И улыбался.
— Знаешь — сказал Антон, — мне кажется, мы справимся.
— С чем? — я посмотрела на него.
— Со всем — он пожал плечами. — С кредитами, с родителями, с этой съёмной квартирой... со всем, что будет.
— А что будет? — улыбнулась я.
— Пока не знаю — он остановился. Повернулся ко мне. — Но хочу узнать. С тобой.
Мы стояли посреди тротуара. Люди обходили нас, недовольно бурча. А нам было всё равно.
Потому что мы были вместе.
И этого было достаточно.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍