В стране победившего социализма не было психотерапевтов, зато был товарищеский суд. Эта чудесная институция, скрещённая из доноса, партсобрания и публичной порки, с упоением занималась тем, чем, по идее, должен заниматься семейный психолог - за плотно закрытыми дверями и с полной анонимностью. Тихо, конфиденциально, с уважением к личным границам. Но поскольку слов "личные границы" тогда не существовало даже в словаре, всё решалось коллективно и с аплодисментами.
Товарищеский суд - это когда вся фабрика, контора или ЖЭК коллективно решают, как наказать Иванова за то, что он не верен Ивановой.
И не абы где, а в актовом зале, под портретами вождей.
Любая жена, почуяв запах чужих духов на воротнике мужа, могла не ограничиваться сковородкой или скандалом - нет, она шла в родной профсоюз как в храм возмездия . И с этого момента интимная драма превращалась в спектакль с открытым входом.
Билеты не продавались - общественное возмущение было бесплатным.
Представьте: в зале сидит весь коллектив - от тётеньки-бухгалтерши, у которой роман с завхозом, до начальника цеха, который пьёт с этим самым Ивановым на выходных. В центре сцены - он, провинившийся супруг с лицом человека, который хотел всего лишь сбегать налево, а получил общественный трибунал. Рядом - роковая любовница, которую теперь ненавидит весь коллектив. Сбоку - обиженная жена, облачённая в моральное превосходство и, возможно, новый платочек от профсоюза.
Интересно, что мужчины почти никогда не бегали жаловаться на измену жён. Видимо, не хотели рассказывать всему миру, в каких позах застали любимую с соседом. Они предпочитали старую проверенную практику - либо тихо развестись, либо набить морду сопернику (иногда и без развода).
А вот женщины - нередко шли жаловаться на изменщика.
Зачем? Почему просто не развестись?
Загадка женской души.
Предположим, маленькая женская месть. Чистая, как спирт из медпункта.
Будешь ты стоять, мой дорогой, перед лицом строгой общественности, и подробно рассказывать, сколько раз, как именно доставлял радость любовнице, и прочие интимные подробности. А публика будет внимательно слушать и видимо комментировать "Сколько - сколько? Две минуты? Это того стоило"?
Я не могу себе представить, чтобы взрослые люди в здравом уме интересовались подробностями настолько интимного плана, что покраснеть должен был даже портрет Маркса на стене.
Какая-то патологическая страсть превращать личное в общественное.
Если муж был партийным - то всё, товарищи, тушите свет.
Товарищеский суд превращался в чистилище, а потом и в ад. Можно было лишиться премии, партбилета, путёвки в санаторий и уважения .Общественное осуждение работало как бомба - и взрывалось точно в момент, когда Иванов думал, что хуже уже быть не может.
Парадоксально, но жена, устраивая публичный разнос, зачастую стреляла себе же в ногу: ведь если мужа лишали премии - семейный бюджет страдал тоже. Но женская логика в этот момент работала по другому принципу: "Пусть беднеем, зато унижен".
Феномен товарищеского суда над изменщиками как публичной разборки личных отношений - классический пример системного насилия, замаскированного под "воспитание и мораль".
Интимные отношения -одна из самых уязвимых сфер человеческой жизни. Когда личное выносится на коллективное обсуждение, человек лишается права на личную территорию и контроль над своей жизнью.
В здоровом обществе подобные проблемы обсуждаются с профессиональным психологом.
Так почему же изменщики не отправляли товарищеский суд на тот самый орган, которым изменял? Почему рассказывал всю подноготную, да не один, а с рыдающей любовницей? Почему позволял себя унижать? И свою пассию, если уж на то пошло - тоже?
Ну что вы как маленькие, на поверхности же лежит.
Советский человек жил не как личность, а как винтик коллектива. У него не было права сказать: "Это моё личное дело".
Отказ участвовать в суде был воспринят бы как ещё большее преступление - не только изменщик, но и враг трудового коллектива.
По сути, выбор был такой:
унизиться публично, но остаться в системе.
или стать изгоем, которого заклюют на всех уровнях - от ЖЭКа до парткома.
Многие не боялись жены - боялись коллектива.
Семейный скандал можно было пережить, но общественное осуждение в советской среде приравнивалось к социальной смерти.
Человека могли не продвинуть по работе, лишить премии, путёвки, квартиры, статуса.
В такой обстановке стыд перед людьми был сильнее личного достоинства.
Система приучала к мысли, что покаяние - это форма искупления, а не унижение.
Как в религии: согрешил - выйди на амвон и покайся. Только вместо священника - профсоюзные активисты с повадками инквизиторов, а вместо икон - портрет Ленина.
Отказ рассказать подробности воспринимался как упрямство и усугублял вину.
Товарищеский суд - это не институт морали, а легализованная форма социального садизма.
Он не исправлял людей, он дрессировал их через страх, стыд и коллективное унижение.
Это был спектакль с одной и той же пьесой:
в главной роли - грешник и грешница.
хор -морально устойчивые товарищи.
режиссёр - система, которой плевать на человеческое достоинство.
И если в мире изобрели семейную терапию, то мы изобрели публичную моральную порку. И прилюдное обнажение подробностей такого рода, которые нормальные люди не могут слышать без острого чувства стыда.
Бесплатно. Без регистрации и СМС. С залом, полным зрителей.
А происходило это примерно так.
Александр Галич
Красный треугольник
Ой, ну, что ж тут говорить, что ж тут спрашивать,
Вот стою я перед вами, словно голенький...
Я с племянницей гулял — тёть-Пашиной,
И в «Пекин» её водил, и в Сокольники.
Поясок ей покупал — поролоновый,
И в палату с ей ходил — Грановитую...
А жена моя — тврщ-Парамонова —
В это время находилась — за границею...
Приезжает, ей привет — анонимочка,
Фотоснимок, а на нём — я и Ниночка!
Утром встал я, ан, нет моей кысочки,
Ни вещичек её нет, ни записочки...
Нет как нет...
Ну, прямо, нет как нет!
Я к ней, в ВЦСПС — в ноги падаю,
Говорю, что всё во мне переломано,
Мол, прости, что я гулял с этой... па. д. лою,
Извини меня, тврщ-Парамонова.
А она, как закричит — вся стала чёрная:
«Я на слёзы на твои — ноль внимания!
Ты мне лазаря не пой, я — учёёёная,
Ты — людям всё расскажи, на собрании!»
И кричит она, кричит, а голос слабенький,
А холуи уж тут как тут — каплют капельки,
И Тамарка Шестопал, и Ванька Дёргалов,
И какой-то «референт», ну, что из органов...
Тут как тут...
Ну, прямо, тут как тут!
Ладно, в воскресенье прихожу на собрание,
Дело, помню как сейчас, было первого.
Я, конечно, бюллетень взял заранее,
И бумажку из диспансера нервного...
А Парамонова, гляжу, вся в новом шарфике,
А как увидела меня, вся стала — красная,
У них первый был вопрос — «Свободу Африке!»,
А потом уж про меня, в части «Разное»...
Как про Гану — все в буфет за сардельками,
Я бы тоже взял кило, да плохо с деньгами...
А как вызвали меня, так сник от робости,
А из зала мне кричат: «Давай подробности!»
Всё, как есть...
Ну, прямо, всё, как есть!
Ой, ну что ж тут говорить? что ж тут спрашивать?
Вот стою я перед вами — словно голенький!
Я ж с племянницей гулял, теть-Пашиной,
И в «Пекин» её водил... и в Сокольники...
И — в моральном, говорю, моём облике —
Есть растленное влияние Запада!
Но... живём-то, говорю, не на облаке,
Это ж просто, говорю, соль — без запаха...
И на жалость я их брал, и испытывал,
И бумажку (что от психов) зачитывал,
Но поздравили меня с «воскресением» —
Закатили строгача с занесением!
Ой, ёй, ёй...
Ну, прямо — ой, ёй, ёй...
Вот тогда, я взял букет покрасивее,
Стал к подъезду номер семь (для начальников),
А Парамонова, как вышла — вся стала синяя,
Села в «Волгу» без меня, и отчалила!
Я тогда прямым путём в раздевалку, и
Тёте Паше говорю: «Буду вечером...»,
А она мне говорит: «С аморалкою —
Нам, товарищ дорогой, делать нечего!
И племянница моя, Нина Саввовна,
Она думает теперь — тоже самое,
Она всю свою морковь нынче продала,
И домой, по месту жительства — отбыла.»
Вот те на...
Ну, прямо, вот те на!...
Ну, тогда я прям в райком шлю записочку —
Мол, прошу принять по личному делу я...
А у Грошевой сидит — моя кысочка,
Как увидела меня, вся стала — белая.
И сидим мы с нею так вот прямо — рядышком,
И с улыбкой говорит тврщ-Грошева:
«Схлопотал он строгача, ну и ладушки,
Помиритесь вы теперь по-хорошему»
...и пошли мы с ней вдвоём, как по облаку,
И пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку,
Она скушала «дюрсо», а я «перцовую» —
За советскую семью... образцовую!
Вот и все