В Сен-Сире, если кто и знал, на чём держится мир, то это был месье Дюваль, сапожник. Он считал, что счастье человека начинается с каблука: криво пойдёшь — и жизнь перекосит.
Мастерская его стояла у самой площади, пахла кожей, воском и мужской гордостью. Дюваль был человек упрямый, с усами, которые жили отдельно и явно гордились собой. Он шил для всех — от прачек до нотариусов, но сам ходил в старых ботинках с дыркой на левом носке.
Говорил:
— Обувь надо испытывать временем, а не рекламой.
Женой его была мадам Дюваль, спокойная дама с характером, как у толстого ремня — гнётся, но не рвётся. Она вела счета, варила клей, знала всех клиентов по походке и любила повторять:
— Женщина без обуви — ещё женщина. А вот мужчина без сапог — уже беда.
И вот в один дождливый день в лавку вошла барышня — не из Сен-Сира, видно сразу. Платье небесного цвета, перчатки тоньше шепота, а глаза такие, что Дюваль едва не наступил на собственные шнурки.
— Месье, — сказала она певуче, — мне нужны ботинки, чтобы… как бы это сказать… ходить туда, куда не положено.
ЧАСТЬ 1. Заказ с секретом
Барышня села прямо на край рабочего стола — к ужасу мадам Дюваль, которая мгновенно поняла, что перед ней беда, завернутая в атлас.
— Месье, — произнесла она, осматривая сапожника с ног до усов, — мне нужны сапоги. Прочные. Тихие. И чтобы не скользили даже на самом… скользком пути.
Дюваль, не привыкший к таким формулировкам, завис между профессионализмом и любопытством.
— Простите, мадемуазель, вы собираетесь… куда? В шахту? На балкон? В монастырь?
— Скорее, из монастыря, — улыбнулась она, глядя прямо в глаза.
Мадам Дюваль уронила портновский мелок.
— Господи милостивый…
Барышня, не моргнув, достала из сумочки отрез дорогой ткани.
— Вот, чтобы не думали, будто шучу. Материя на подкладку. И — аванс.
На прилавок лег золотой луидор.
Месье Дюваль кашлянул, оторвал взгляд от монеты и сказал строго:
— Мадам, мы сапожники, а не соучастники.
— А я, — мягко ответила она, — не преступница, а невеста. Просто… будущего жениха мои родственники не одобряют.
Мадам Дюваль ахнула, но уже без осуждения. А Дюваль, поколебавшись, спросил:
— И сколько у вас времени?
— Два дня. Вечером третьего — побег.
Сапожник вздохнул, почесал висок.
— Значит, придётся шить ночью.
Барышня поднялась, улыбнулась уголком губ:
— Говорят, вы лучший. Только не шейте просто сапоги, месье. Шейте судьбу.
Когда она ушла, мадам Дюваль долго стояла в дверях, глядя вслед.
— Снова началось, — сказала она. — После таких заказов в нашем городе либо свадьбы, либо скандалы.
А Дюваль уже доставал форму и новые колодки.
— В этот раз, надеюсь, и то и другое сразу.
ЧАСТЬ 2. Две ночи и сто швов
Первая ночь прошла в звуках, которые могли бы убаюкать любого ремесленника: поскрипывание кожи, шорох щётки, ровный цокот молотка по каблуку. Месье Дюваль работал молча. Впервые за долгое время молчание не тяготило его — в нём жила барышня с глазами цвета полуденного неба и голосом, который оставался в воздухе даже после того, как она ушла.
«Тихие сапоги…» — думал он, примеряя подошву. — «Чтобы сама судьба не услышала шагов…»
Мадам Дюваль уже легла спать, но из комнаты доносилось её привычное бурчание:
— Сколько можно шить на ночь глядя? Кому они нужны, эти побеги в любовных страстях?
А он улыбался.
— Всем, моя дорогая. Всем, кто ещё верит, что стоит уйти — и жизнь начнётся заново.
На вторую ночь в мастерской пахло воском, кожей и надеждой. Дюваль почти закончил: сапоги получились удивительно лёгкие, с подкладкой из той самой атласной ткани, что оставила барышня.
И вдруг — дверь чуть скрипнула. На пороге стояла она.
Без шляпы, с растрёпанными волосами и глазами, в которых не спала ни одна звезда.
— Простите, месье, — тихо сказала она, — я… не могла уснуть. Мне хотелось убедиться, что вы правда делаете это.
Он протянул ей один сапог. Она провела пальцем по шву — идеально ровному.
— Вы удивительный человек, — сказала она.
— Нет, мадемуазель, просто у меня руки, которые не умеют предавать материал.
Она улыбнулась — устало, но искренне.
— Вот бы и люди были из такой кожи.
Месье Дюваль хотел что-то ответить, но промолчал. И только, когда она ушла, шепнул сам себе:
— А кто сказал, что не бывает?
К утру сапоги были готовы — глянцевые, изящные, готовые к побегу куда угодно. Дюваль смотрел на них, как на совершённое преступление: слишком хороши, чтобы отпустить.
ЧАСТЬ 3. Побег и каблук
Барышня пришла на рассвете — в плаще с капюшоном, с лицом, на котором читалась решимость. Дождь по-прежнему моросил, и Сен-Сир пах свежей землёй и тайной.
Месье Дюваль подал ей коробку. Она открыла — и ахнула: сапоги блестели, как капли росы на коже.
— Они… живые, — прошептала она. — Как будто понимают, куда им идти.
— Пусть ведут туда, где вас ждут, — ответил он.
Она подняла взгляд, и на миг ему показалось, что в этих глазах есть всё — и страх, и надежда, и недосказанная история.
— Сколько я вам должна?
— Обещайте, что не побежите босиком, — сказал он.
Она тихо рассмеялась и, прижимая сапоги к груди, исчезла в утреннем тумане.
Прошло несколько часов - и дверь распахнулась снова.
На пороге стоял юноша в синем сюртуке, запыхавшийся, с мокрыми кудрями и глазами, полными тревоги.
— Месье! — выдохнул он. — Здесь была мадемуазель д’Арман?
— Была, — сказал Дюваль. — И ушла.
— Ах, Боже… — Юноша обхватил голову. — Она подумала, что я не приду!
Мадам Дюваль высунулась из-за прилавка.
— А вы кто такой, позвольте?
— Тот, ради кого она всё это затеяла!
Он вытащил из внутреннего кармана письмо, промокшее от дождя:
«В полдень — у старого моста. Если не придёшь, всё кончено.»
— Месье, — сказал он, — я задержался. Карету задержали на переправе, потом колесо… И теперь она, наверное, думает, что я её бросил.
Мадам Дюваль всплеснула руками.
— Святой Криспин, покровитель сапожников, спаси этих влюблённых от самих себя!
А месье Дюваль уже завязывал плащ.
— Пошли.
— Куда? — изумился юноша.
— Искать девушку, ради которой стоило шить ТАКИЕ сапоги.
Они вышли из лавки, оставив мадам Дюваль стоять на пороге с рукой на сердце.
— Всё ясно, — сказала она коту. — Сегодня у нас не заказ, а роман в пяти главах.
Кот зевнул, как будто всё понял.
ЧАСТЬ 4. Дорога из Сен-Сира
Они шли быстро — сначала по каменной мостовой, потом по дороге, где грязь прилипала к сапогам, будто сама хотела остаться свидетелем истории.
Небо светлело после дождя, пелена рассеивалась над лугами, и только шаги нарушали глухую тишину.
Месье Дюваль шагал впереди, уверенно, как человек, привыкший искать не людей, а потерянные каблуки.
Юноша плёлся за ним, цепляясь за ветви, спотыкаясь и всё время повторяя:
— Она не поверила… она подумала, что я её обманул…
— А вы? — спросил Дюваль, не оборачиваясь. — Вы, выходит, не обманываете?
— Никогда!
— Тогда и докажите, — хмыкнул сапожник. — Не словами, а ногами.
На краю деревни начинался старый лес, и там, среди влажных следов, он увидел отпечатки маленьких подошв — свежие, аккуратные, будто сама судьба проложила им тропу.
— Она здесь, — сказал он. — Ещё не далеко ушла.
Юноша побежал, а Дюваль пошёл следом, медленнее, но с тем же чувством, с каким мастер идёт проверять последнюю пару перед сдачей: всё ли держится, не подведёт ли шов.
Они нашли её у старого моста — стояла на камне, глядя в реку, и держала в руках те самые сапоги. Один каблук, чуть надорванный, болтался, как крыло у птицы.
— Я думала, вы не придёте, — сказала она, не поворачиваясь.
— Я думал, вы не дождётесь, — ответил он.
Юноша подошёл ближе, снял перчатку, дотронулся до её плеча.
— Простите.
Она посмотрела на него — глаза у обоих были усталые, но светлые. Дюваль стоял чуть поодаль и думал:
«Вот она — настоящая работа. Не сапоги я шил, а дорогу для двух сердец.»
Он подошёл, присел на камень, вынул из кармана инструменты и каблук,
и, как ни в чём не бывало, сказал:
— Если уж сбегать из Сен-Сира, то хотя бы в обуви без брака.
Они оба рассмеялись — тихо, облегчённо, как люди, которым наконец стало можно дышать.
Когда всё было закончено, Дюваль вздохнул:
— Ну, ступайте. Судьба ждёт, но долго стоять не любит.
Юноша пожал ему руку.
— Вы спасли нас.
— Нет, — ответил он. — Я просто чиню то, что ломается. У меня профессия такая.
Возвращаясь домой, он шёл медленно, слушая, как позади затихают шаги новой жизни. А когда вошёл в лавку, мадам Дюваль подняла глаза от вязания:
— Ну?
— Всё закончилось.
— Свадьбой?
— Нет. Сначала — дорогой. Свадьба потом.
Она кивнула.
— Главное, чтобы каблук не подвёл.
Он улыбнулся.
— Никогда не подводит, если идти с любовью.
ЧАСТЬ 5. Сапожки на витрине
Прошёл месяц.
В Сен-Сире уже пахло весной: сапожники сушили кожу у дверей, пекари спорили о рецептах, а на площади снова собирались сплетни — как мухи на варенье.
Месье Дюваль работал, как всегда, — методично, точно, будто от каждого шва зависел порядок во Вселенной.
Мадам Дюваль сидела в углу, записывала заказы и время от времени спрашивала:
— Ну и где твоя беглянка? Не объявилась?
— Женщины, — отвечал он, не поднимая глаз, — всегда возвращаются. Только не туда, где ждут, а туда, где их понимают.
В этот день дверь открылась тихо.
И на пороге стояла она — в светлом платье, без плаща, но всё с той же уверенностью в походке.
— Месье Дюваль, — сказала она. — Простите, что без заказа.
— У нас, мадемуазель, — улыбнулся он, — всегда найдётся место для тех, кто уже что-то заказал у судьбы.
Она рассмеялась.
— Мы с месье де Лавалем уезжаем в Лион. Хотели… поблагодарить.
Из сумочки она достала небольшой свёрток и положила на прилавок.
— Это вам.
Он развернул ткань — и увидел маленькую пару сапожек, сшитых из той самой кожи, но детского размера.
— На счастье, — сказала она. — Чтобы ваш дом никогда не стоял без новых шагов.
Мадам Дюваль ахнула и перекрестилась.
А барышня уже стояла в дверях, прощаясь взглядом, в котором было и прощение, и благодарность, и немного той самой дерзости, с которой она впервые сюда вошла.
Когда дверь закрылась, Дюваль долго молчал.
Потом снял с витрины старую пару сапог — ту, что шили ещё в первый год после их свадьбы, и поставил рядом новые, крошечные.
«Пусть стоят, — сказал он, — напоминанием, что у каждого каблука есть свой путь. И иногда — два.»
Мадам Дюваль усмехнулась:
— А я уж думала, ты совсем разучился делать подарки.
Он обнял её за плечи, посмотрел на витрину, где отражались они двое и сапоги между ними.
— Просто я теперь делаю их дольше. Зато — навсегда.