Я, Дмитрий Владимирович Мордапузов, пытался провести сеанс реинкарнационного вспоминания для своего кактуса по имени Геннадий. Я был уверен, что в прошлой жизни он был наполеоновским гренадером, и теперь настойчиво шептал ему на иголки «Марсельезу». Геннадий молчал, но, казалось, набухал от гордой ярости.
Вдруг дверь с треском распахнулась, и на пороге возник мой сосед, Игорь Степаныч. Выглядел он так, будто только что проиграл в шахматы бермудскому треугольнику.
– Дмитрий Владимирович! – выдохнул он, упав на стул. – Ты мне нужен как свидетель!
– Свидетель чего? – спросил я, откладывая в сторону патриотически настроенный кактус. – Того, что Геннадий помнит Ватерлоо и до сих пор злится на англичан?
– Нет! – Игорь Степаныч потряс в воздухе смятым листком. – Я свидетельствовал нечто невероятное! Но мне нужен свидетель моего свидетельства, иначе никто не поверит!
– Логично, – кивнул я. В таких ситуациях лучше соглашаться. – Что ты свидетельствовал?
– Я видел, как голубь угнал детский паровозик в парке!
Я поднял бровь. Геннадий, казалось, напряг иголки, выражая скепсис.
– Голубь? Паровозик? Игорь Степаныч, ты не путаешь это с вчерашним инцидентом, когда ты пытался научить ежа играть на баяне, а он тебя обвинил в отсутствии музыкального слуха?
– Это было позавчера! А вчера еж потребовал гонорар! Но это не важно! Важно – голубь! Он был в крошечных солнцезащитных очках и капитанской фуражке! Я все видел! Он подошел к паровозику, клювом дернул какой-то рычаг, и тот поехал!
Игорь Степаныч был явно не в себе. Нужно было действовать.
– Хорошо, – сказал я. – Я буду твоим свидетелем. Но у меня есть условие. Мне нужен свидетель того, что я буду твоим свидетелем.
– То есть… тебе нужен свидетель свидетеля свидетеля? – медленно произнес он.
– Именно! Без этого протокол нашего диалога будет нелегитимен.
Мы вышли на лестничную клетку в поисках третьей стороны. Первым, кого мы встретили, была бабушка Зинаида. Бабушка Зинаида вязала носок и одновременно разговаривала с фикусом.
– Бабушка Зина, – обратился к ней Игорь Степаныч. – Вы не могли бы засвидетельствовать, что Дмитрий Владимирович свидетельствует мое свидетельство о голубе-угонщике?
Бабушка Зинаида посмотрела на нас поверх очков.
– Мой фикус, Федя, свидетельствует, что вчера тушенка в холодильнике пела арию из «Травиаты» – ответила она. – А сосисочный ассортимент ей подпевал. Хором.
– Это косвенное свидетельство, – вздохнул я. – Нам нужно прямое.
В этот момент лифт с скрежетом открылся, и из него вышел наш сосед снизу, Виталий, известный тем, что коллекционировал дверные ручки и разговаривал сам с собой.
– Виталик! – обрадовался Игорь Степаныч. – Ты как раз кстати!
Мы изложили ему нашу проблему. Виталий выслушал, хрустнул шеей и сказал:
– Я могу быть свидетелем. Но только если вы оба подпишете расписку, что я адекватен. Мне для коллекции.
– Ты коллекционируешь расписки о собственной адекватности? – уточнил я.
–Нет, – честно ответил Виталий. – Я коллекционирую дверные ручки. Но расписка пригодится на случай, если меня снова попытаются упечь в желтый дом. У них там, кстати, потрясающая ручка на двери палаты №7, бронзовая, в виде головы кота. Я за ней и охочусь.
В этот момент из квартиры напротив выглянула наша соседка. Студентка-Красотка . Ей было 18 лет, и она выглядела так, будто сошла с обложки модного журнала. Её взгляд скользнул по нам с Игорем Степанычем — двум немолодым, небогатым и далеким от модельных стандартов мужчинам — и загорелся восторгом.
– Ой, какие интересные! – прошелестела она, подходя и поправляя невидимую диадему. – Вы такие... зрелые. И такие... неиспорченные буржуазным лоском. Это так сексуально. От вас пахнет... старой проводкой и тленной надеждой.
Игорь Степаныч, которому было 45, он весил под центнер и был в растянутом домашнем халате, смущенно крякнул. Но тут её взгляд упал на меня. Мне 39. У меня было кривоватое плечо, а одно ухо оттопыривалось, словно постоянно подслушивало сплетни из параллельной вселенной. У меня жирное и некрасивое тело, лысина на голове и осталось всего 7 зубов, которые жили своей обособленной и асоциальной жизнью. Я не работал уже три года, и жил на скромные проценты от вклада, сделанного в счастливые времена.
В глазах Студентки-Красотки вспыхнул священный ужас и непреодолимое влечение, как у исследователя, нашедшего новый вид плесени.
– О боже... – прошептала она, глядя на мое пузо.– Это так объемно... так экзистенциально – Это... это так . А это плечо... И вы... вы не хотите работать! Это же мечта! Настоящая, гордая, принципиальная нищета! Вы – шедевр. Я ваша. Позвольте мне хранить ваши медицинские карты как священные свитки!
– Девушка, – сказал я. – Мы как раз решаем важный юридический казус. Вы не могли бы выступить в роли свидетеля?
– А вы женаты? – тут же спросила она, с надеждой глядя на его лысеющую макушку. – Или, может, у вас есть огромные долги? Вы такой... жирненький и неухоженный. Мне нравится.
Виталий фыркнул, доставая из кармана отвертку и с вожделением поглядывая на ручку моей двери.
– Не тратьте на них время, юная фея, – буркнул он. – Они скучные. А вот я коллекционирую дверные ручки. Это настоящая нищета. И у меня планы на палату №7. Там, говорят, ручка просто божественная.
Но Студентка-Красотка уже прилипла ко мне, как репейник к штанине одинокого путника.
Мы вернулись в мою квартиру, чтобы составить протокол. Студентка-Красотка села рядом и, не отрываясь, смотрела на мои редкие зубы, словно читала по ним судьбу. Игорь Степаныч диктовал:
– «Я, нижеподписавшийся, Игорь Степаныч, при свидетеле Дмитрии Владимировиче, свидетеле свидетеля Виталии, а также при внезапно присоединившейся Студентке-Красотке, заявляю, что сего числа зафиксирован акт несанкционированного завладения транспортным средством, а именно паровозиком «Малыш», лицом (или птицей), идентифицируемым как сизый голубь в головном уборе морского капитана…»
В этот момент в окно постучали. Я открыл. На карнизе сидел тот самый голубь. В солнцезащитных очках и фуражке. В клюве он держал крошечную бумажку.
Все замерли. Студентка-Кработка, не отрываясь от моего оттопыренного уха, прошептала: «Какой харизматичный... А взгляд какой колкий...»
Голубь бросил на стол смятый клочок бумаги и улетел, картинно махнув крылом.
Я развернул бумагу. Там было написано каллиграфическим почерком:
«Акт№ 42. Я, голубь Василий, свидетельствую, что свидетельствовал, как вы, Игорь Степаныч, свидетельствовали мой неудачный маневр на паровозе. Ваше показание, как свидетеля, зафиксировано. Процедура свидетельствования свидетельства свидетеля считается завершенной. P.S. Дмитрий Владимирович, прекрати мучить кактусы. Геннадий был сапожником, а не гренадером. P.P.S. Приветствую новую свидетельницу, ее эстетические предпочтения, основанные на страшноте, возрасте и социальном пессимизме, достойны уважения своей смелостью». С уважением, Василий.
Мы вчетвером молча смотрели на записку. Даже кактус Геннадий, кажется, прочитал ее и слегка поник, узнав правду о своем прошлом.
Игорь Степаныч первый нарушил тишину.
– Ну что ж, – сказал он с облегчением. – Процедура соблюдена. Легитимность нашего диалога неоспорима. Я пойду, пожалуй. Мне еще ежа гонорар отвозить. Он требует оплату в желудях и гречке, и уже начал высылать письма с угрозами.
Виталий подошел к двери, потрогал ручку и удовлетворенно кивнул.
Студентка-Красотка обняла мою кривую руку.
– Пойдем, мой страшненький, безработный принц, – сказала она с нежностью, от которой у меня выпал еще один зуб. – Купишь мне доширак? А потом покажешь свою медицинскую карту. Я хочу прочитать вслух про твой гастрит, твой холецистит и твой радикулит, и погордиться тобой. Это так романтично.
И мы вышли вместе, оставив кактус Геннадия в гордом и молчаливом одиночестве.
А в квартире воцарился полный и абсолютный порядок. По крайней мере, до завтрашней забастовки вентилятора.