Мы с Мариной решили сбежать. Сбежать от вечных дедлайнов, от гудящего улья мегаполиса, от экранов смартфонов, которые стали продолжением наших рук. «Цифровой детокс», как она это назвала. Две недели в домике у озера, где из связи — только эхо собственного голоса. Идеально.
Домик был именно таким, как на фотографиях: уютный, пахнущий деревом, с большим окном, выходящим на тихое, заросшее камышом озеро. Первые дни были похожи на рай. Мы гуляли по осеннему лесу, читали книги, сидели вечерами у камина, слушая, как дождь барабанит по крыше. Мы заново учились говорить друг с другом, а не обмениваться сообщениями.
На третий день, ближе к вечеру, Марина вернулась с прогулки одна. Она пошла пофотографировать закат у воды. Вернулась она бледная и молчаливая.
— Там… человек какой-то странный, — тихо сказала она, садясь в кресло.
— Пьяный, что ли? — напрягся я.
— Нет. Не пьяный. Высокий, худой… Он просто стоял в камышах. Улыбался.
— Ну, может, рыбак местный?
— У него не было удочки, Лёш. Он просто стоял и улыбался. Когда я пошла обратно, мне показалось, он пошел за мной. Я обернулась — никого.
Я взял тяжелый фонарь, вышел на улицу. Обошел дом, дошел до берега. Тишина. Только плеск воды и шелест камыша на ветру. Ни следов, никого. Я вернулся, обнял Марину и сказал, что ей просто показалось. Она кивнула, но я видел, что тревога не отпустила ее.
Ночью я проснулся от смеха.
Это смеялась Марина. Но это был не ее обычный, заразительный смех. Это был высокий, истеричный, задыхающийся хохот. Я сел на кровати. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щели в занавесках. Марина лежала на своей половине кровати, дергаясь всем телом, и хохотала, всхлипывая и отчаянно хватая ртом воздух.
И над ней кто-то склонился.
Я не мог разглядеть его отчетливо. Высокий, тощий, темный силуэт. Все, что я видел ясно — это его голова, которая медленно поворачивалась в мою сторону, и широкая, неестественная, застывшая на лице улыбка. И его руки. Неправдоподобно длинные, тонкие, как паучьи лапы, десятки пальцев которых с невероятной скоростью перебирали по телу Марины.
Я заорал и, схватив тяжелую лампу с тумбочки, швырнул ее в ту сторону. Лампа с грохотом ударилась о стену. Силуэт качнулся, отшатнулся от кровати и, словно растворяясь в тенях, беззвучно исчез.
Марина мгновенно замолчала. Она лежала, тяжело дыша, по ее лицу текли слезы, но на губах все еще блуждала тень судорожной улыбки. Я бросился к ней, обнял. Она дрожала всем телом.
— Оно меня… щекотало, — прошептала она. — Я не могла дышать…
Мы не спали до самого утра. С первыми лучами солнца мы, не сговариваясь, начали лихорадочно кидать вещи в сумки. Через час мы уже неслись по трассе, подальше от этого проклятого озера.
В городе, в нашей квартире, в окружении привычных вещей, кошмар той ночи начал казаться просто дурным сном, галлюцинацией. Мы выжили. Мы сбежали. Мы были в безопасности.
Так мы думали.
Впервые это случилось через два дня. Мы сидели на кухне, ужинали. Марина рассказывала что-то смешное про свою работу. Она улыбнулась, и вдруг ее улыбка стала шире, чем нужно. Глаза испуганно округлились. Она издала короткий, судорожный смешок. Потом еще один.
— Марин, ты чего? — спросил я.
Она хотела что-то ответить, но вместо слов из ее горла вырвался тот самый, высокий, истеричный хохот. Она начала задыхаться. Ее тело затряслось, она сползла со стула на пол, продолжая хохотать и плакать одновременно, хватаясь за ребра. Это был тот самый приступ. Только теперь твари рядом не было.
Приступ прошел через минуту, оставив ее обессиленной и опустошенной. Мы сидели на полу, обнявшись, и плакали от страха и бессилия.
Монстр не отпустил ее. Он оставил в ней свое «эхо».
Наша жизнь превратилась в ад. Приступы случались без всякой системы. На совещании на работе. В переполненном вагоне метро. За рулем машины. Ее уволили. Друзья перестали звать нас в гости, боясь этих жутких, неконтролируемых припадков. Я стал для нее всем: сиделкой, охранником, единственным свидетелем ее пытки.
Врачи разводили руками. Психиатры говорили о посттравматическом стрессе. Но я-то знал, что это не ПТСР. Это было проклятие. Эхо тех длинных, паучьих пальцев, которое застряло в ее нервной системе.
Она угасала. Похудела, под глазами залегли темные круги. Она боялась засыпать. Боялась смеяться. Любая положительная эмоция могла стать спусковым крючком для нового приступа агонии.
Я не мог больше на это смотреть. Однажды ночью, когда она снова билась в моих руках в конвульсиях беззвучного, изматывающего смеха, я решился на безумный поступок. Я вспомнил ту ночь. Ту тварь. То ощущение вторжения. Я закрыл глаза и, отбросив логику, попытался почувствовать ее боль. Я сосредоточился на ее теле, на фантомных прикосновениях, которые ее терзали. Я обнял ее так крепко, как только мог, и мысленно закричал: «Забери меня! Оставь ее!».
И случилось нечто странное. Ее тело перестало дрожать. Смех оборвался. Она обмякла в моих руках, тяжело, но ровно дыша. Она уснула. Впервые за много недель.
Я сидел, держа ее на руках, и чувствовал невероятное облегчение. Получилось. Я смог.
И тут я это почувствовал.
Легкое, едва уловимое касание под лопаткой. Будто кто-то провел по коже перышком. Я вздрогнул. Касание повторилось, уже на шее. Я начал смеяться. Короткий, нервный смешок. Потом еще. Я пытался остановиться, но не мог. Мое тело больше мне не принадлежало. Хохот рвался из груди, разрывая легкие, выжимая слезы из глаз.
Марина проснулась от моего смеха. Она села на кровати и с ужасом посмотрела на меня. В ее глазах больше не было боли. Только бесконечное, ледяное сострадание.
Я спас ее. Я забрал ее пытку себе. Теперь эхо смеха живет во мне. Я не знаю, как долго я выдержу. Но иногда, когда я бьюсь в очередном приступе, мне кажется, что в темном углу комнаты я вижу высокий, тощий силуэт, который просто стоит. И улыбается. Довольный тем, что его тихая игра продолжается.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшные_истории #ужасы #крипипаста