— Ты же понимаешь, что совершаешь ошибку?
Вероника стояла у окна, спиной к нему, и Олег видел, как напряжены её плечи. Он швырнул в сумку последнюю рубашку и дёрнул молнию.
— Я понимаю, что не могу больше так жить. Вот что я понимаю.
Она обернулась, и в её глазах не было слёз. Только усталость, какая-то выжженная пустота.
— Десять лет, Олег. Двое детей. И тебе вдруг стало скучно.
— Не скучно. Душно. — Он чувствовал, как слова режут, но остановиться не мог. — Работа-дом-диван. Я задыхаюсь в этой рутине, понимаешь? Мне тридцать девять, а я чувствую себя стариком.
Вероника кивнула, как будто ожидала именно этого.
— Значит, решил. Ну, иди. Только подумай о детях хотя бы.
Он взял сумку и вышел, не оборачиваясь. За спиной послышался тихий щелчок замка. Олег спустился по лестнице, сел в свою старую девятку и завёл мотор. Руки дрожали. Он включил музыку погромче, чтобы заглушить голос в голове, который шептал: «Дурак. Ты дурак».
Через три дня он снял однушку на окраине. Хозяйка, пожилая женщина с недоверчивым взглядом, пересчитала купюры и молча вручила ключи. Квартира пахла чужой жизнью и сыростью. Олег поставил сумку на пол и огляделся. Тусклые обои, старый диван, на кухне облупленная плита. Он открыл холодильник — пусто. Окно выходило на заводскую трубу, из которой валил серый дым.
— Свобода, значит, — пробормотал он и достал телефон.
Максим ответил после третьего гудка.
— Ну что, свалил? Красавчик. Приезжай в «Причал», отметим твоё освобождение.
В баре было шумно и накурено. Максим уже сидел за столиком, перед ним два бокала пива.
— За новую жизнь, — он поднял бокал. — Без бабских истерик и детского ора.
Олег выпил залпом. Пиво было тёплым и горьким.
— Говорил же тебе, — продолжал Максим, — семья — это ловушка. Я три года как развёлся, живу кайфую. Захотел — пошёл в кино, захотел — в сауну с мужиками. Никто не пилит, не требует.
— А одиноко не бывает?
Максим усмехнулся.
— Бывает. Но это лучше, чем быть в клетке. Ты же сам знаешь, как оно — каждый день одно и то же. Я четыре года терпел, потом понял: жизнь проходит мимо.
Олег кивнул, но горло перехватило. Он вспомнил, как утром Полина прибежала на кухню в пижаме с зайчиками, как Артём спросонья прижался к нему, сопя носом.
Первые недели он держался. Ходил на работу, вечерами смотрел футбол, встречался с Максимом. По выходным ездил в центр, заглядывал в магазины, покупал себе вещи, которые раньше не мог позволить. Новые кроссовки, куртку. Он пытался убедить себя, что так и должна выглядеть свобода.
Но по ночам, когда тишина становилась звенящей, он не мог уснуть. Смотрел в потолок, где сырость нарисовала жёлтые разводы, и думал о том, что сейчас происходит дома. Вероника укладывает детей спать? Читает им сказки? Артём просит папу? Он брал телефон, листал фотографии. Вот они на море, год назад. Полина строит замок из песка, Вероника смеётся, откинув волосы назад. Вот Артём сидит на его плечах, широко раскинув руки.
На четвёртой неделе он не выдержал и поехал к школе. Встал у ограды и ждал. Дети выбежали гурьбой, и он увидел Полину. Она шла с подругой, о чём-то болтала. Олег шагнул вперёд.
— Поля!
Дочь обернулась, и на лице мелькнуло что-то — радость? страх? непонимание?
— Пап… — она подошла медленно. — Ты чего здесь?
— Хотел увидеть вас. Как дела? Как учёба?
— Нормально. — Полина смотрела в сторону. — Мама сказала, что ты теперь не живёшь с нами.
— Я… это временно, понимаешь? Мне нужно было… — слова застревали в горле.
— Мама плакала. — Полина подняла глаза. — По ночам. Думала, мы не слышим.
Олег сглотнул. Рот пересох.
— Поля, я не хотел… я вернусь, обещаю. Просто мне нужно время разобраться.
— Разобраться в чём? — голос дочери был спокойным, почти взрослым. — Ты нас больше не любишь?
— Нет! Я вас люблю, очень. Это не так.
— Тогда почему ушёл?
Он не знал, что ответить. Полина кивнула, как будто получила подтверждение своим мыслям.
— Мне пора. Мама ждёт.
Она развернулась и пошла, не оборачиваясь. Олег стоял у ограды и смотрел ей вслед. Руки опустились.
К концу второго месяца деньги стали кончаться. Алименты, съём квартиры, еда. Зарплата на заводе и раньше не была большой, а теперь казалась смехотворной. Он начал откладывать от обеда, покупал дешёвую лапшу быстрого приготовления, варил её на маленькой плите и ел прямо из кастрюли. По телевизору показывали очередные новости о кризисе, о падении рубля. Олег выключил звук и сидел в тишине.
Максим устроил ему свидание. Познакомил с Людой, своей коллегой. Они встретились в кафе, Люда была яркая, весёлая, много говорила о работе, о путешествиях. Олег слушал и чувствовал себя чужим. Она смеялась над его шутками, дотрагивалась до руки, спрашивала о детях. Он отвечал коротко, избегая подробностей.
— Ты какой-то грустный, — заметила она. — Недавно развёлся?
— Да. Пару месяцев назад.
— Понятно. Тяжело привыкать. Но ничего, пройдёт.
Пройдёт. Он кивнул, допил кофе и сказал, что ему пора. Люда не стала настаивать. Они обменялись номерами, и Олег знал, что больше не позвонит.
На работе начались проблемы. Мастер вызвал его в кабинет.
— Слушай, Олег Владимирович, у тебя что, дома неприятности? Третий раз за месяц срываешь сроки.
— Извините. Исправлю.
— Исправляй. А то знаешь, сейчас кризис, людей сокращают.
Олег вернулся в цех и уставился на чертежи. Буквы плыли перед глазами. Он думал о том, что раньше Вероника всегда готовила термос с чаем, клала бутерброды в сумку. Спрашивала вечером, как прошёл день. Интересовалась проблемами. Теперь он приходил в пустую квартиру, разогревал лапшу и смотрел в окно на заводскую трубу.
К июню он решился. Набрал номер Вероники. Она ответила не сразу.
— Да?
— Вероника, это я. Можем встретиться? Поговорить.
Пауза. Долгая, тягучая.
— Зачем?
— Мне нужно… я хочу всё объяснить. Я был неправ, понимаешь? Я думал, что мне нужна свобода, а оказалось…
— Оказалось, что свобода — это не то, что ты представлял?
Голос её был ровным, без эмоций.
— Да. Я ошибся. Можем увидеться?
— Ладно. В субботу, в парке. Где раньше с детьми гуляли.
Он приехал раньше. Ходил по аллее, репетируя слова. Вероника появилась ровно в два. Она похудела, волосы убраны в хвост, на лице лёгкий загар. Выглядела спокойной, даже отдохнувшей.
— Привет, — она села на скамейку.
— Привет. Спасибо, что пришла.
— Говори. У меня мало времени.
Олег сглотнул.
— Я хотел сказать… что был идиотом. Что разрушил всё по глупости. Я думал, что задыхаюсь, что мне нужно что-то другое. А оказалось, что другого ничего нет. Есть пустота, одиночество и понимание, что я потерял самое главное.
Вероника слушала, глядя на детскую площадку, где качались на качелях незнакомые дети.
— Ты знаешь, Олег, я много думала за эти месяцы. Ревела по ночам, не могла уснуть. Дети спрашивали, почему папа не приходит. Я не знала, что отвечать.
— Мне жаль. Мне очень жаль.
— Мне тоже было жаль. Потом прошло. — Она повернулась к нему. — Я не хочу жить с человеком, который уходит, когда становится трудно. Который выбирает мифическую свободу вместо семьи.
— Я изменился. Я понял…
— Ты понял, когда остался один. А если бы не остался? Если бы нашёл ту самую свободу, которую искал?
Он молчал. Не было ответа.
— Я начала заниматься собой, — продолжила Вероника. — Записала детей в секции. Полина занимается танцами, Артём пошёл в футбол. Мы справляемся.
— Я хочу быть с вами. Я хочу вернуть всё.
— Некоторые вещи не возвращаются, Олег. — Она встала. — Мне пора. Береги себя.
Он смотрел, как она уходит, и понимал, что это конец. Не громкий, не драматичный. Просто конец.
Август выдался жарким. Олег возвращался с работы и увидел у подъезда бывшего дома Веронику. Она стояла с мужчиной, тот что-то рассказывал, она смеялась. Олег остановился в стороне. Мужчина был высоким, широкоплечим, одет аккуратно. Они поднялись по ступенькам, и дверь закрылась за ними.
Олег стоял на жаре. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Дым обжёг лёгкие.
Он вернулся в свою съёмную квартиру. Сел у окна, где пахло сыростью и чужой жизнью. За окном дымила заводская труба. Олег открыл холодильник — пачка лапши, полбатона хлеба. Закрыл. Телефон молчал третий день.