В Советской Армии было строгое правило: солдат должен служить вдали от дома. Вводилось оно, как кажется, по двум причинам:
- Новобранец должен побыстрее забыть о домашних пирожках.
- Солдату необходимо было привить чувство "большой Родины".
К тому же неравномерная плотность населения просто технически не позволяла всем служить недалеко от дома. Все это осталось в прошлом, а вот впечатления от места службы остались на всю жизнь.
Я сам служил в Тбилиси, и именно тогда у меня сложилось мнение о столице Грузии и тбилисцах. И хотя после армейской службы я много раз бывал в городе, это немного другое. Одно дело, когда ты приезжаешь туристом с деньгами, общаешься в основном с обслуживающим персоналом и горожанами в респектабельных местах. Другое — когда бедолага солдат идет в увольнение или батрачит на местном предприятии (или у частных лиц), зарабатывая что-то для части. Именно во втором случае видно истинное отношение.
Надо сказать, что тбилисцы не подвели: очень тепло относились к солдатам. Единственный случай, когда я видел пренебрежительное отношение от местных, — это во время командировки в окрестности Цхинвали.
Кстати, я, как и автор воспоминания ниже, был связистом — военнослужащим 123-ей отдельной Бранденбургской Краснознамённой, дважды ордена Александра Невского и ордена Красной Звезды бригады связи (в/ч 51973).
Баку второй половины 80-х глазами служивого
(В тексте есть некоторые неточности, но я оставил как есть.)
Иногда один город способен остаться с тобой на всю жизнь. Не из-за службы, не из-за приключений — а из-за людей, чьё тепло навсегда вплетается в память.
Мой Баку — именно такой.
Служба в армии, казалось бы, вещь суровая, но на берегу Каспия она превратилась в особый университет доброты, акцентов, жаркого солнца и дружбы без национальностей.
Солдат философского факультета
25 июня 1986 года, сразу после первого курса философского факультета Киевского университета, я получил повестку и отправился служить в Вооружённые силы СССР. Начинал в Калуге — в правительственном полку связи. Командировки в Козельск, Житомирскую область… И вот однажды — Баку. Последний год службы я провёл там, в городе, который с тех пор часто снится мне по ночам.
Баку в 80-е был городом миллионных судеб. Два миллиона жителей, и среди них — четыре больших народа: азербайджанцы, армяне, русские и евреи. Каждый — по полмиллиона, и все жили рядом, словно в одной огромной семье. До трагических событий в Сумгаите, что случились в феврале 1988-го, в городе царила настоящая дружба народов. Никаких ссор, никаких подозрений.
Когда я вернулся из отпуска, мы долго обсуждали происшедшее с нашими шофёрами — армянином Василием и двумя азербайджанцами. Никто не понимал, как могло взорваться то, что столько лет было прочным. Они, даже не будучи близкими друзьями, относились друг к другу по-приятельски, по-человечески.
Помню, как зашёл однажды в армянскую церковь на площади Молодёжи. Там венчалась пара, и священник держал над их головами одну корону — не две, как у нас. Молодые стояли лицом друг к другу, склонив головы. Простая, но трогательная картина.
В другой день мы копали траншею возле старого кладбища. Среди множества еврейских могил одна особенно запомнилась — на ней звезда Давида соседствовала со звездой Героя Советского Союза. Этот камень словно говорил сам за себя: в Баку национальность никогда не была преградой ни для жизни, ни для подвига.
Город света, хлеба и чая
В феврале 1987-го я впервые увидел Баку. На городских вывесках кириллицей было написано «Чурек» и «Сулар» — хлеб и вода. Слово «Бакы» казалось мне мягким, будто само море его выговаривает.
Я выучил две фразы: «Натарсан?» — как дела, и «Сигареты вар?» — есть сигареты? Эти два выражения до сих пор помню наизусть — иногда даже шучу ими при встрече с азербайджанцами, вызывая улыбку.
Бакинская речь звучала по-особенному. В конце каждого предложения протяжное «дааа», а на «нет» — простое цоканье языком. Через год мы, солдаты, и сами стали цокать, будто бакинцы по рождению.
Там же я впервые попробовал инжир и чай из изогнутых стаканчиков-армудов. В чайхане за 30 копеек приносили маленький чайничек, за 50 — побольше. Сахар — не сыпучий, а колотый, на кусочки неправильной формы, которые ели вприкуску. Вообще я не пью чай с сахаром, но если кто-то подаёт его по-бакински — отказываюсь редко, это как прикоснуться к прошлому.
Азербайджан стал первой мусульманской страной, где я побывал. Ислам там ощущался не как запрет, а как порядок жизни. Даже общественные туалеты говорили о другой культуре: никаких унитазов, только кувшинчики с водой — чистота без лишних слов.
Архитектурно Баку — словно учебник истории. Персидская эпоха оставила Девичью башню и крепостные стены. Российская — великолепные особняки нефтяных магнатов, где позже снимали «заграничные» сцены «Бриллиантовой руки». А советская — от сталинской набережной с грандиозными зданиями «Азербайджан» и «Апшерон» до брежневских панелек, таких же честных и прямых, как армейская служба.
Город стоял на берегу Каспия, изогнутый подковой. Я служил в его дальних районах — Патамдарте и Зыхе. Парадоксально, но впервые искупался в Каспии только спустя тридцать лет — под Махачкалой. Тогда, в армии, не довелось: всё мимо — как молодость, прошедшая между нарядами и кабелями связи.
Бакинская щедрость
В Баку существовали неписаные правила. Например, если сдача не превышала трёх-четырёх копеек, её просто не отдавали. Купил «Приму» за 16 копеек, дал двадцать — и всё, без вопросов.
Мой друг Гена как-то решил проявить смекалку: принёс бутылку из-под лимонада (15 копеек) и добавил копейку, чтобы купить сигареты. Продавец, опустив глаза, посмотрел на него долгим взглядом и спросил с иронией:
— Комсомолец, да?
Все кто были в магазине заулыбались. С тех пор эта фраза стала у нас крылатой.
Но главное в Баку — это люди. Бакинец никогда не оставил бы солдата голодным. Азербайджанцы, армяне, евреи — все относились одинаково тепло. Мы прокладывали кабели по всему городу, и дети часто приносили нам хлеб, колбасу, сладкую воду — просто так. Без просьб, без нужды.
Однажды, в самый знойный день, к нам подъехала чёрная «Волга». Из неё вышел мужчина лет пятидесяти, в костюме, белой рубашке и каракулевой шапке. Под палящим солнцем выглядел он почти символом Востока — строгим и благородным. Подошёл, протянул двадцать рублей — целое состояние для солдата:
— Возьмите, ребята, купите себе еды.
Потом вернулся и добавил:
— Только не на спиртное!
Я спросил, кто он. Ответ был короткий:
— Я мулла.
И ушёл так же спокойно, как появился. Мы купили еду — и запомнили его на всю жизнь.
А овощи я доставал по-своему. Заходил на базар, просто разглядывал прилавки. Кто-нибудь обязательно звал: «Эй, солдат, иди сюда!» — и протягивал пару огурцов. Потом один за другим — помидоры, инжир, груши, виноград… В итоге я уходил с полным пакетом даров.
Баку будто кормил меня своими руками — и не только хлебом, но и человечностью.
Конец первой части.
Если зайдет, будет и вторая. О бакинской гауптвахте, скабрезных моментах на городских улицах, погоде в Баку и многом другом.