Всем привет, друзья!
В 1963 году оперативникам Комитета государственной безопасности в казахстанском Чимкенте удалось выйти на след Николая Псарёва, скрывавшегося нацистского преступника. История его падения началась ещё в 1941 году, когда восемнадцатилетний юноша, оказавшись в оккупированном Таганроге, испытал низменное преклонение перед всем немецким. Его пленили блеск сапог, холодная сталь «Парабеллумов», лакированные портупеи, гул мотоциклов и безупречная выправка офицеров, включая зловещую символику эсэсовцев.
Судьбоносную роль в его судьбе сыграла родная тётка, которая пристроила племянника на службу к офицеру гестапо, квартировавшему у неё. Так Псарёв оказался в зондеркоманде СС 10-а — печально известном карательном подразделении, оставившем кровавый след на Юге России и Северном Кавказе. Начинал он с обязанностей денщика и чистки сапог, но вскоре его стали привлекать к операциям. Постепенно молодой человек полностью «германизировался», став одним из любимчиков не только сослуживцев-офицеров, но и их жестокого шефа Курта Кристмана.
Эта зондеркоманда, специализировавшаяся на массовых расстрелах мирного населения и уничтожении евреев с помощью газваген-«душегубок», действовала в Краснодарском крае, Ростове-на-Дону, Крыму и на Ставрополье. Хотя многие её члены понесли заслуженную кару по итогам Нюрнбергского процесса, некоторым, включая Псарёва, удалось избежать правосудия. В послевоенные годы он сумел затеряться в Казахской ССР, где обосновался в Чимкенте и даже сделал карьеру прораба, пользуясь у начальства доверием и находясь на хорошем счету, пока его не настигли сотрудники КГБ.
Из записок публициста Льва Гинзбурга:
Псарёву удалось не просто затеряться, но и создать видимость благополучной жизни. Он вступил в брак с дочерью человека, пользовавшегося всеобщим уважением, и, таким образом, породнился с безупречной семьёй. Его супруга работала преподавателем в институте. Сотрудники, вышедшие на его след, испытывали двоякое, почти щемящее чувство: с одной стороны, — законная радость от поимки опасного преступника, укрывшегося в столь надёжном «убежище», а с другой — тяжёлое осознание того, какое потрясение переживёт семья, принявшая карателя в свой дом.
Задерживать Псарёва пришли прямо на работе. Он предстал перед ними в образе полного, одутловатого, лысеющего мужчины, которому было всего тридцать девять лет. На нём был френч и начищенные до блеска, «командирские» сапоги. Когда ему объявили о причине задержания, его первой реакцией стала не просьба связаться с адвокатом или семьёй, а странная, циничная практичность: он попросил позвонить жене, чтобы та принесла ему в дорогу хлеба, сала и, если получится, полукопчёной колбасы. Получив этот нехитрый провиант, он словно успокоился и за всё время следствия больше ни разу не вспомнил ни о жене, ни о Чимкенте. С того момента, как его личину сорвали, эти люди перестали быть для него хоть сколько-нибудь полезными, а значит, исчезли из круга его интересов. В полной мере проявилась иная, глубинная черта его характера: оказавшись в безвыходном положении, он избрал тактику тотального отрицания и отказа от раскаяния. В таком состоянии — нераскаявшимся, не желающим идти на контакт, зажатым в тисках неоспоримых улик, показаний свидетелей и документальных доказательств — он и предстал перед правосудием.
…Из стенограммы судебного заседания:
Председательствующий: Итак, уточните, где именно вы оказались в составе зондеркоманды?
Псарёв: В Ростове.
Председательствующий: Вам инкриминируется участие в расстрелах местных жителей уже в ростовский период.
Псарёв: Это ложь. За то время, что я был там, ни арестов, ни расстрелов не проводилось.
Председательствующий: Тогда для каких целей, по-вашему, существовала эта зондеркоманда?
Псарёв: Не знаю.
Председательствующий дал слово другому обвиняемому по этому делу — Скрипкину, приказав ему подойти к микрофону. Речь вновь зашла о ростовских расстрелах и роли, которую в них играл Псарёв.
Скрипкин, не колеблясь, заявил, что, прибыв в Ростов летом 1942 года, первым из русских, кого он увидел в расположении зондеркоманды, был именно Николай Псарёв. Он добавил, что во время одной из казней они стояли плечом к плечу.
На уточняющий вопрос судьи о возможной ошибке Скрипкин ответил с горькой уверенностью: первый в жизни увиденный кошмар такого масштаба не стирается из памяти, и в тот день на месте присутствовал весь состав подразделения.
— Вы слышали эти показания, Псарёв? Что вы можете сказать? — обратился к нему председательствующий.
— Я всё отрицаю. Скрипкин возводит на меня напраслину, — был его неизменный ответ.
— В чём же причина, Псарёв? — настаивал судья.
— Не знаю. Меня там не было…
Тогда председательствующий избрал иную тактику, перейдя к уничтожающей логике.
— Псарёв, в каком году завершилась ваша служба у гитлеровцев?
— Мой путь закончился в сорок четвёртом, в Чехословакии.
— Что же получается в итоге? — продолжил судья. — Три долгих года немецкое командование возило вас с собой по фронтовым дорогам: Ростов, Краснодар, Новороссийск, Крым, Мозырь. Вас кормили, обеспечивали обмундированием. И всё это — просто так, из великой щедрости, для человека, который, по вашим словам, абсолютно ничего для них не делал? Где здесь логика? Другой подсудимый, Сургуладзе, показал, что любого, кто отказывался заталкивать людей в душегубки, ждала та же участь. Каким чудом вам удавалось постоянно уклоняться от приказов? Вам самому не кажется нелепой подобная картина: немецкая карательная команда, чьей прямой задачей было истребление людей, вдруг превращается для вас в своего рода турпоездку? Вы действительно верите в такую наивность своих хозяев?
На заявление Псарёва о том, что он действовал, испытывая непреодолимый страх, у суда нашлось весомое возражение.
— Вы-то боялись, но ваши немецкие хозяева, что характерно, страха не испытывали, — парировал председательствующий.
Эту новую отговорку Псарёва с места прервал другой подсудимый, Еськов, его бывший сослуживец:
— Если уж так трусил, отчего же не сбежал, а вплоть до сорок пятого года следовал по пятам за оккупантами? «Боялся, боялся», словно малый ребёнок…
— Это моё личное дело, — буркнул в ответ Псарёв.
Кульминацией разбирательства стали показания свидетеля Пушкова, проходившего с Псарёвым до 1944 года, после чего тот перешёл в так называемую «русскую освободительную армию» Власова, где дослужился до офицерского звания. Сам Пушков в своё время также избежал высшей меры наказания «ввиду молодости», получив четверть века заключения, которые на момент процесса всё ещё отбывал.
На вопрос о его участии в карательных акциях Пушков дал исчерпывающий и честный ответ:
— Безусловно. К окончанию моей службы в личной книжке было отмечено около сорока таких операций.
— И в чём же они заключались? — уточнил суд.
— Мы грабили, убивали, снимали вещи с убитых. Что до Псарёва, необходимо подчеркнуть: во время облав на партизан его нередко использовали в качестве провокатора, облачая в форму бойцов Красной Армии и для правдоподобия вооружая советскими образцами оружия.
++++++++++
Николай Псарёв так и не счёл нужным признать свою вину, оставаясь до конца в образе нераскаявшегося преступника. Однако, несмотря на его холодное и упорное отрицание, в октябре 1963 года суд вынес ему высшую меру наказания — расстрел.
При подготовке публикации использованы материалы портала RuBaltic.Ru
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!