Тот день был вылит из раскаленного золота. Солнце, огромное и раскалённое до красна , катилось по выцветшему небу, выжигая последние соки из земли. Воздух стоял густой и неподвижный, словно Ветер, обидевшись на всех, улёгся спать в самое пекло. В такой зное хочет пить всё: и люди, и трава, и старый деревянный забор, потрескавшийся от жары.
Я, семилетняя Алина, то и дело подбегала к большому жестяному рукомойнику. Вода в нем была прохладной, с особым запахом – пахло мокрым железом и лесными яблоками, которые бабушка клала туда «для духа». Сделав несколько жадных глотков, я босиком побрела к старому сараю, где в тени жили наши птенцы-«желторотики». Им тоже было жарко, их тоже нужно было поить и кормить.
На кухне я набрала в мисочку прохладной похлебки и, аккуратно неся, вернулась к сараю. Но один птенец лежал странно неподвижно.
— Бабуль, а почему этот не дышит? — спросила я у бабы Капитолины, которая вязала корзинку из лозы на крылечке.
Ее лицо, испещренное морщинами, как карта давних дорог, помрачнело. Она отложила вязень и быстрыми шагами направилась ко мне.
— Алинка, да что ж ты наделала? — в ее голосе, обычно мягком и сиплом, как шелест листьев, послышалась сухая тревога. Она взяла на ладонь безжизненный желтый комочек. — О, горе ты мое луковое!
Слезы хлынули из моих глаз ручьями. Почему эти взрослые сразу думают плохое? Я же не сделала ничего дурного! Я только заботилась о них. Они ведь сами не умеют есть эту вкуснятину. Вот я и помогала — аккуратно вкладывала им в клювики размятый хлебный шарик и вливала капельку воды.
«Кушай, вкусно», — шептала я, но птенец не глотал. Я старательно проталкивала пищу, следуя примеру бабушки, которая так же кормила меня, когда я болела: «Сейчас бабуля похлюкает, похукает, остудит. Ротик открой, солнышко!»
Но мой желторотик не дышал. Я пыталась сделать ему массаж крохотного тельца, но головка безвольно болталась. Сердце разрывалось на части. О, горе мне! Почему те, кого я так сильно люблю, всегда улетают на небо?
Мои родители с утра до ночи были на работе, и мир моего детства состоял из бескрайних полей, опушки леса и старого двора. Я была самостоятельной не по годам, но, заслышав вечерний колокольный звон, всегда возвращалась домой.
По дороге я навещала «могилки» — маленькие холмики под ракитой, где лежали мои прежние питомцы. Я сажала там полевые цветы, выпалывала сорняки и подолгу разговаривала с ветром, который играл моими темными, как смоль, волосами. Иногда на ветку рядом присаживалась старая ворона.
— Гляди, Алина, твоя мама прилетела, — шутливо говорила бабушка, выглядывая из окна. — Видишь, какая ты черненькая, непоседливая? Точь-в-точь ворона. Она за тобой присматривает.
Я верила в это. Конечно, эта мудрая птица с блестящими глазами — моя настоящая мама. Почему бы и нет? У людей же бывает несколько мам. Вот у меня есть родная мама Оля, крестная мама Вера и баба Капа, которая, бывало, говорила, прижимая меня к себе: «Это я тебя, ласточка, на свет появила. Твоя мама тогда совсем молодая была, испугалась. А ты не дышала сначала, а я тебя отходила. Так что ты и моя дочка».
Я слушала и молчала. Не хотела обижать бабушку, но в душе знала: моя настоящая мать — та, что в перьях, вольная и загадочная.
Однажды, когда я в очередной раз перевязывала лапку раненому скворцу, с поля вернулся отец. Его загорелое лицо расплылось в улыбке.
— Быть тебе доктором, Алинушка, — сказал он, и его карие глаза лучились гордостью. Он подхватил меня на руки, и я почувствовала себя невесомой, как одуванчик. Его руки, шершавые и сильные, пахли солнцем и хлебом. — Ты у нас всех жалеешь, всех спасаешь. Это хорошо. Давай-ка я тебя на спине прокачу, хочешь?
— Хочу! — мой звонкий смех наполнил вечерний двор.
Скоро соберется вся семья за большим столом. Но не будет с нами моей мамы-Вороны. И не будет тех птенцов, что спят под ракитой. Но дождик польет их могилки, и там вырастут ромашки, чтобы другая маленькая девочка, которая придет сюда через много лет, могла их сорвать и вплести в свой венок.
Придет ли она? Если да, то пусть непременно посмотрит на небо и передаст привет старой вороне. Говорят, они живут очень долго и помнят всё.
А я, став взрослой, до сих пор иногда слышу в карканье за окном ласковый голос: «Кар-кар…» — что на их языке значит: «Все хорошо. Я тебя помню».
Продолжение следует:
https://dzen.ru/a/aOlwI6jec2jP5OLG
