* Скобари — обобщённое разговорное название жителей Пскова и Псковщины. По одной из версий слово происходит от названия скобяных изделий, по другой - от упоминания в псковских летописях XV века Скопской волости.
-----------
Пролог
Реформа Вооруженных Сил провалилась, сокращение армейских офицеров-воспитателей на пользу не пошло. Затыкать дыры, гасить кадровый дефицит, пусть и не сиюминутный, а в перспективе, решено было, в том числе, студентами вузов с военными кафедрами, которых и обучать легче, и на военные сборы-практики отправить особого труда не составит, и на службу в действующие войска в дальнейшем заманить проще. Если, конечно, о льготах позаботиться и насчет зарплаты не поскупиться. Ну, а как без этого? Ведь, по большому счету, институт политруков заново создаем!.. Процесс этот не только длительный, но и затратный.
В первое десятилетие новой попытки российского капитализма страну захлестнул образовательный бум, проявившийся в реорганизации старых и создании новых учебных заведений самого высокого ранга – университетов и академий, в которые молодежь валила валом, потому что преподаватели-предприниматели с готовностью понаоткрывали для нее всяких новых факультетов, аж глаза разбегались…
Вот, например, в Московском университете психолого-педагогических наук из юношей и девушек подрядились взрастить психологов-«экстремалов», то есть, тех, кто знает, чем помочь человеку в нестандартных ситуациях, при выполнении сложного задания или тяжелой работы, а также пострадавшим от стихийных бедствий и войн. Ну, кому как не мужской половине студенческой братии этого факультета, обладателям такой нужной и интересной специальности, укрепить ряды воздушно-десантных войск, стать их духовными командирами и наставниками?..
Если уж на каком-то вузе из представленного списка у министра обороны палец остановился – труби, молодежь, сбор! Так ведь и случилось с университетом этим, который со всеми своими модными специальностями прямо-таки напрашивался на хорошую разнарядочку…
И вот студентов четвертого курса этого престижного вуза вместо педагогической практики в средних учебных заведениях направили в Псковскую воздушно-десантную дивизию, что было гораздо почетнее для них и важнее для Отечества, которое надо защищать.
Глава 1
Выдача обмундирования и подготовка к парашютным прыжкам
В тесной каптерке прапорщик Вахромеев, по-командному громко выкрикивая фамилии, так, чтобы слышали его и в казарме за приоткрытой дверью, вручал под роспись каждому входившему новенькое армейское имущество.
В заранее разложенные по размерам комплекты обмундирования входили: китель, брюки-галифе, ремень с портупеей, пилотка и нательное белье. Сапоги стояли отдельно и выдавались по размерам ног.
Аверкин, он был самым взрослым из однокурсников, приняв от старшины комплект, театрально двумя пальцами приподнял лежащий на самом верху предмет светло-серого цвета и недовольно-брезгливо сморщился:
– Фу-у-у, кальсоны…
– Отставить разговоры! – Приказал Вахромеев и пояснил уже мягко, для всех. – Кальсоны – вещь необходимая: при физических нагрузках и низких температурах они, как и другие предметы нижнего гардероба, отводят пот и влагу с поверхности тела. А вдруг при прыжке с парашютом кто-то из вас стухнет, да, не дай бог, слегка описается, что тогда? Куда уйдет влага?.. – Он испытующе посмотрел на студентов. – Правильно, в штаны! Тогда все увидят ваш позор, а так, все на кальсонах останется…
Аверкин, отслуживший в свое время срочную службу и пользовавшийся теперь непререкаемым авторитетом у большинства своих товарищей, засмеялся. Как по команде засмеялись и однокурсники, заглядывавшие в каптерку.
Все они, хотя и знали прекрасно, что им предстоит в ближайшие две недели дважды прыгнуть с парашютом из Ан-2, а один раз – из ИЛ-76-го и старались ничем не выдавать своего напряжения, все-таки в глубине души испытывали страх от мыслей о падении черт знает с какой высоты.
– А почему форма какая-то устаревшая, не десантная, и вместо голубого берета пилотка? – снова выразил показное недовольство Александр.
Говорил только Аверкин, но чувствовалось, что ему нравится брать на себя роль выразителя общего мнения.
Старшина, который не мог снести от студентов вопросов с претензиями и оттенком упрека, метнул в него горящий, словно звезды на погонах, взгляд, но, сдержавшись, спокойно ответил:
– Вам до настоящих десантников еще расти да расти, поэтому и без голубых беретов обойдетесь! А что касается формы… форма обыкновенная, полевая, для офицеров и прапорщиков, полушерсть, новенькая… Чего еще надо? Скажите спасибо, что такая для вас нашлась!.. А то бы ходили, во что мама обрядила!..
Но, когда очередь получать обмундирование дошла до Паши Касаткина, старшина смерил его опытным взглядом и озадаченно произнес:
– Вот тебе раз! Что же тебе, парень, бог роста не дал? На тебя формы нет. Сам понимаешь, десантник, он же, как правило, шкаф с ручками, да еще с антресолью вместо головы, а ты вместе с каблуками и ста шестидесяти сантиметров не наберешь!.. – Тут прапорщик увидел, что смуглое пашино лицо потемнело, и решил подбодрить парня. – Ничего! Должен же человек от человека чем-то отличаться… Рост – это твоя отличительная особенность, это то, чем ты выделяешься из однообразной серой массы других людей… – Он глубокомысленно помолчал и продолжил. – Гимнастерку солдатскую со штанами для тебя мы найдем, сапоги с пилоткой – тоже… Как говорится, поможем, чем можем. Две-то недели, наверное, проживешь?.. А в увольнение, учитывая, что прикомандированные вы, студенты и пр. и др., так сходишь. Никто тебя на гауптвахту за это сажать не будет!.. Ну, а если уж посадят, значит, судьба!
Он опять блеснул своими немигающими карими глазами, сохраняя при этом лицо, на котором не было и намека на улыбку.
Паша поник, а однокурсники снова прыснули от смеха. Они еще долго подтрунивали над своим товарищем и в казарме, пока гладили и переодевались в военную форму. Касаткин же, рассматривая солдатскую хлопчатобумажную гимнастерку, с досадой размышлял об издержках своей отличительной особенности.
Мог ли он в ту минуту предположить, что однажды именно рост поможет ему избежать серьезных неприятностей, а, возможно, и спасти жизнь?!
Глава 2
Детство Паши Касаткина: тишина тундры, семейные традиции и выбор пути психолога
Кто-то отметит умиротворенность и покой уединенной от шума машин и городской суеты безлюдной улицы. Кому-то покажется, что затихла округа, дремлет город или спит целая страна… Но есть вечная, не поддающаяся измерению расстоянием, не подвластная времени вселенская тишина бесконечной земли под бесконечным небом. Эту тишину нельзя отменить или забыть, подчинить или уничтожить, ее можно только прочувствовать и принять… Она везде и всегда, она крест не установившего, не обретшего единства с миром людей, с их повседневными заботами человека. Она катализатор ощущения им своего одиночества.
С некоторых пор тишина стала верным спутником Паши. Можно даже определить более точно, с каких… С тех самых, когда его отец и сам он поняли: ему никогда не кочевать, не гонять стадо оленей по бескрайней тундре, не заготавливать пушнину, то есть, не заниматься теми промыслами, которые испокон веков давали пищу и кров его предкам. Ловко метнуть аркан, прицельно выстрелить подростку мешала смазанность очертаний, расплывчатость форм окружающего мира, туманообразная пелена, застилающая взор и порождаемая всем этим неуверенность, почти беспомощность перед простыми обыденными делами, которым коряки обучаются с детства. Долго не верилось, что поправить ничего нельзя. Но врач в районной поликлинике, у которой пришлось бывать неоднократно, однажды объявила, по-мужски утапливая указательным пальцем дужку своих очков на переносице: «Детская миопия. Нужны «вторые глаза».
Отец посмотрел на нее обреченно, на что она не стала отвечать долгими объяснениями, а коротко успокоила, определив судьбу мальчика окончательно:
– Это ничего. Это просто близорукость. Поносит очки годков до восемнадцати-двадцати, потом снимет.
Отстраненный, оторванный от семейных проблем и хлопот, летом Паша часто уходил в абсолютно белую зимой и серо-зеленую летом тундру, бродил там без цели, слушая тишину. Здесь, вдали от небольшого поселка или яранги (жилище коряков), когда отец на какое-то время брал его с собой, где не слышно собачьего лая, топота копыт не знающих покоя оленей, ему не доставляли уже беспокойства его неловкость, его неумение заниматься всем тем, чем занимался отец, что составляло и суть, и смысл самого существования его семьи. Небольшого роста, наверное, в маму, хотя и отец великаном не был, он ощущал себя былинкой, которую вдруг налетевший ветер может закинуть далеко, хоть на самую высокую гору. И, может быть, как раз именно в этом его сила и могущество…
Но о таком говорить никому нельзя. О тайнах не рассказывают. И вообще говорить ничего не надо. Лучше молчать. Всегда молчать. Вот ведь небо его ни о чем не спрашивает. И река не спрашивает. И земля тоже не спрашивает, молчит! Так Паша учился у природы безмолвию.
Зачем говорить, когда и без слов все понятно? Зачем говорить, когда слова так часто доставляют горечь? Даже, казалось, обыкновенные рассуждения отца, не обращенные лично к нему, воспринимались им как незаслуженный упрек:
– Чавчэв (человек, оленевод) должен быть сильным, сила ему нужна, и смелость ему нужна. Хорошие глаза ему тоже нужны, чтобы глядеть...
Конечно, слова иногда необходимы. Когда, например, устраивались гонки на собачьих упряжках и оленеводы должны были показать, что умеют командовать лайками без остола (шест для управления нартами), только голосом. Участвующие в таких соревнованиях хорошо выученные собаки должны понимать каждое слово своего хозяина… Но все это важно для отца. Это пусть он командует собаками и что есть мочи кричит своим оленям: «Гыыч, гыыч, гоов-гов!», а они слушаются его. Ему же, Паше, совсем не надо ни кричать, ни говорить. Он лучше будет думать. Только мысли, только воображение, свободные от физических недостатков, делали его сильным, равным с другими.
Родители давно привыкли к странностям и угрюмости сына. Но его неприспособленность, непригодность к суровым условиям кочевой жизни не давали им покоя. Они-то знали, что так продолжаться не может. А тут еще появились на свет два пашиных брата, с которыми не посидишь сложа руки… И вот на семейном совете, где говорил один лишь отец, Паша, как всегда молчал, а мать сходила с ума от непрерывного плача близнецов, было решено, что ему надо ехать в приморье, тем более, что только там он сможет окончить среднюю школу, так как в их родном селении пределом образования была четырехлетка. Через пару дней, погрузив на нарты тушу оленя, глава семейства отвез Пашу к своему не слишком близкому родственнику, в большой поселок городского типа.
– Пусть он хорошо учится. – Заключил отец, пожимая руку соглашающемуся с ним двоюродному племяннику со старинным русским именем Кондратий, как будто именно от него зависели пашины успехи в учебе.
А успехи не заставили себя долго ждать. Некоторая рассеянность и несобранность подростка не помешали ему быстро догнать и перегнать своих сверстников почти по всем предметам. Даже русский язык, который стал для Паши теперь основным, не вызывал у него особых затруднений.
Исправно два раза в год навещавший его отец теперь даже не сомневался: его сын станет большим ученым человеком. Не случайно же он часами просиживает над этим странным серым ящиком с экраном, в котором то появляются, то исчезают какие-то яркие картинки и много всего написано…
Одноклассники, сначала недоверчиво, а иногда и с насмешками относившиеся к пашиной мечтательности и замкнутости, постепенно перестали обращать внимание на его комплексы. Именно они-то своеобразно и как нельзя кстати дополняли черты их чудаковатого, но давно оставившего их позади товарища. Может быть поэтому никто не удивился, когда выяснилось, что Паша хотел бы продолжить учиться в далекой Москве. Сначала, конечно, он робко сказал об этом отцу, но шила, как говорится, в мешке не утаишь, и вскоре о таком редком и похвальном желании с придыханием делились между собой учителя и завистливо роптали сверстники, судьба абсолютного большинства из которых стать рыбаками была давно предрешена.
Учиться в российской столице, но где?.. Задача не из простых. В сто первый раз перелистывая справочник для абитуриентов и перебирая в своей голове самые разные варианты, Касаткин совсем приуныл. Но однажды его словно озарило. Он наткнулся в интернете на биографию человека, которого заставляли уважать не только погоны с четырьмя желтыми звездами, но само лицо. От внимательных и заботливых глаз этого большого начальника веяло чем-то необъяснимо теплым, знакомым, даже родным, хотя где-то в складках, обрамляющих нос и нижнюю губу, точь-в-точь таких же, как у отца, была в то же время скрыта решительность и воля. Как и Паша, министр родился в семье, связанной кровными узами с народом, заселившим лишь небольшой уголок его необъятной родины. И поэтому от осознания важности и масштабности дела, которому он служит, почему-то щемило сердце.
Выбор был сделан. Рано повзрослевший, познавший горечь своей непригодности ни для кочевой жизни в тундре, ни для охоты или рыболовства юноша раз и навсегда решил, что он тоже будет спасать людей. Пусть не физически, ведь для этого нужна сила, как у отца. Он будет помогать им по-другому – лечить потерявшие покой от наводнений и пожаров, войн и землетрясений души. Никакие подернутые призрачным ореолом загадочности танцы шаманов, претендующих на подобную роль, никакие их снадобья и пришоптывания не могут сравниться с безграничными возможностями великой науки, о которой впервые Паша узнал все из того же интернета. Он станет психологом.
Глава 3
Военная практика Паши Касаткина: курьезы на тренажере и уроки мужества
Как ни старались офицеры военной кафедры университета, которые выехали со студентами на военную практику в Псков, сделать их жизнь хотя бы отдаленно напоминающей армейскую, из затеи этой мало что получалось. Строго по распорядку проходили лишь так называемые теоретические и практические занятия, смысл которых сводился к обучению подопечных тактике и стратегии ведения боевых действий с использованием современной техники и участием воздушно-десантных войск, навыкам по укладке парашюта и особенностям выполнения самого прыжка. Строевая же подготовка, например, как правило, превращалась в сплошной цирк, на занятиях по физической подготовке стоял непрерывный смех, пока, наконец, их не заменили игрой в футбол: так, посчитали, пользы не меньше будет. И, в самом деле, ну что можно сделать со студентами, да еще за две недели?.. Не на срочной же они службе! И не кадровые же офицеры, наконец!
– Взять-то с вас нечего!.. – С досадой, но больше с иронией в голосе говорил майор Погодин.
– … кроме анализа… – добавлял к этому Аверкин, любивший похохмить.
На этом и заканчивались все благие намерения превратить старшекурсников за время короткой практики в настоящих бойцов.
Однако и на занятиях, к которым студенты относились со всей серьезностью, без курьезов не обходилось.
Так, во время отработки прыжков с парашютом на специальном тренажере отличился Паша Касаткин.
Тренировка сводилась к тому, что из макета самолета Ан-2 студенты должны были, сгруппировавшись, имитировать прыжок в околоземное пространство. Стоя при этом, как говорится, на полусогнутых, на земле и находясь уже как бы в свободном полете, они произносили вслух:
– Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, кольцо, купол…
В то время, когда произносилось слово «кольцо», студент должен был рвануть воображаемое кольцо и после этого, на слове «купол» посмотреть вверх, то есть, удостовериться, что спасительный круг из плотной парашютной ткани над ним раскрылся.
Учитывая то, что прыжки были, собственно, самым важным, ответственным и, в случае несоблюдения элементарных приемов, даже опасным делом, которому должны были научиться практиканты, занятия эти повторялись многократно, чтобы довести все действия до автоматизма.
Но известно, что студенты народ рассеянный, часто неведомо о чем думающий, поэтому на одном из таких занятий, выпрыгнув из тренажера, Паша забыл, какое слово произносится после того, как воображаемое кольцо уже выдернуто. Подняв глаза к небу, он задумался, мучительно вспоминая, что же должен произнести.
Все замерли, словно предчувствуя неожиданную развязку. Кто-то из стоявших рядом товарищей, уже давясь от смеха, услужливо подсказывал шепотом:
– Купол, Паша, ку-пол!..
Но Касаткин, зачарованно глядя в небо, безмолвствовал!
Бывалому офицеру, Николаю Ивановичу, стоявшему рядом, ситуация тоже, вероятно, показалась смешной и он, поддаваясь общему настрою, озвучил несколько неожиданную версию мысли, поразительно созвучной той, которая могла бы промелькнуть в голове незадачливого парашютиста, откажи у него снаряжение:
– Очко!..
Точнее, эта мысль вульгарно отражала последствия осознания непоправимой беды человеком, обреченным на погибель из-за несработавшего парашюта, которая непроизвольно совершенно в неожиданном месте ощущаются им физически. Одним словом, не суть как важно сейчас, что она отражала, главное, что вызвала взрыв безудержного смеха.
Засмеялся и Паша, но по его грустным мечтательным глазам, конечно, не сложно было догадаться, о чем он тогда подумал. Это боевому офицеру, прошедшему в Чечне огонь, воду и медные трубы, было все нипочем. Это он был на сто процентов уверен, что строго выполняющему все указания командира десантнику в воздухе ничего не грозит. А Паша… он лишь отошел, сопровождаемый дружным хохотом ребят в сторону, и понуро опустил голову.
– Ничего, бойцы, – подбодрил студентов Погодин, перейдя на серьезный тон и как бы подытоживая минуту расслабления. – Парашют в любом случае раскроется, если даже вы о нем напрочь забудете: есть такой хитрый страхующий прибор. Ну и, в конце концов, у вас есть запаска! Вы должны всегда об этом помнить, или вы зря учитесь?..
Глава 4
Прапорщик Андреюк: уроки дисциплины и армейские традиции в казарме
Прапорщик Андреюк каждый день, включая выходные, являлся в казарму задолго до подъема. Ходили слухи, что с женой он не ладил, поэтому ранним его приходам никто не удивлялся.
Батарея боевого обеспечения, в которой Петр Валерьевич, согласно штатному расписанию, занимал должность старшины, располагалась в соседнем крыле двухэтажного здания той казармы, где жили и прикомандированные практиканты.
Спальное помещение для студентов ничем не отличалось от такого же помещения для срочников, и отделял их друг от друга только холл, где возле блестящей тумбочки на специальном подиуме день и ночь словно свечка торчал дневальный.
Далеко не всем нравился непоседливый характер Андреюка, который и себя не щадил, и никому вокруг покоя не давал. Например, у него была прескверная привычка ровно за пять минут до подъема вместо дежурного во все горло командовать на украинский манер: «Бiт-тарея, пiдъем!». Неизвестно, что побуждало старшину нарушать покой досыпающих последние минуты перед подъемом солдат, возможно, устоявшаяся привычка опередить события, но он с удивительным постоянством вопреки утвержденному распорядку и здравому смыслу нарушал его. На такие команды особенно старослужащие реагировали предсказуемо. Рядовой Самохвалов, отслуживший к тому времени больше полутора лет, к которому прапорщик проявлял необъяснимо особую заботу и поэтому каждый раз подходил именно к его кровати после громкой команды вплотную, приоткрывая один глаз, злобно ворочался как потревоженный в берлоге медведь и тихо бормотал себе под нос:
– Товарищ прапорщик, я сейчас что-нибудь сделаю…
Вообще говорил Петр Валерьевич с сильно выраженным акцентом, который по понятным причинам в последнее время очень раздражал солдат и сержантов. А за то, что старшина с характерной заботливой интонацией называл подопечных солдатками, ежедневно заставляя по три-четыре раза прыгать по команде «Отбой» в постель, подниматься и строиться, чтобы добиться быстроты укладки формы на прикроватном табурете, некоторые его откровенно недолюбливали.
– Да мы лучше парашют уложим за минуту! – недовольно шумели десантники.
Иногда прапорщик Андреюк делал замечания относительно внешнего вида солдат и сержантов:
– Солдатки! – призывно обращался он к подопечным. – Берцi должны у вас блестеть как котовi яйцi!..
Он внимательно осматривал всех стоящих в строю и останавливался возле прибывшего на службу полгода назад казаха из Соль-Илецка:
– Радовой Умаров! – обращался он к нему торжественно, по Уставу, не намеренно, а исключительно по причине своего иностранного происхождения коверкая фамилию любимчика, так как на самом деле она начиналась с буквы «О».
– Я! – не жалея связок звонко рявкал в ответ Баязит, пугая стоящего впереди Сеню Масленникова.
– Выйти из строя на два шага вперед!
И большеголовый молодой солдат, задрав подбородок и громко стуча каблуками, выходил из строя.
– Вот, – говорил старшина, – берите пример с радового Умарова. Берцi почищены, пряжка блестит, ремешок подтянут, глаза горят... Да его без автомата испугаются!.. – Он отпускал всем несколько секунд на размышление.
А потом, набрав в грудь воздуха, снова сурово и торжественно командовал любимчику:
– Встать в строй!
Студентам, в сжатые сроки обучающимся армейскому ремеслу и поэтому как людям привилегированным, в свободное время разрешалось находиться где угодно. Оказавшись неподалеку в казарме или возле входа в расположение части, где любил строить батарею прапорщик Андреюк, практиканты с интересом и сочувствием наблюдали за жизнью срочников. Старшина их родной батареи прапорщик Вахромеев, которому руководство поручило опекать практикантов, не отличался требовательностью, частенько на неуставной их образ жизни смотрел сквозь пальцы, даже жалел иногда по-отечески. Зато Петр Валерьевич, следуя правилам субординации, но вероломно нарушая принцип прямого подчинения, частенько останавливал слоняющихся без дела студентов и читал им нравоучительные лекции по поводу соблюдения дисциплины и необходимости поддержания идеальной чистоты в спальном помещении или уставного порядка отдания чести старшим по званию. К их внешнему виду он относился особенно придирчиво.
К чудаковатостям прапорщика Адреюка студенты, как и солдаты срочной службы, быстро привыкли, поэтому называли его между собой не с оттенком пренебрежительности «укропом», а вполне уважительно – «Укропычем». Никто на Петра Валерьевича не обижался. Каждый из них был даже благодарен ему за бескорыстное обучение армейской азбуке, хотя вслух, разумеется, и не говорил об этом.
Странное дело, но большинству практикантов, впервые оказавшихся в стенах армейской казармы, буквально через три-четыре дня стало приятно смотреть на себя в зеркало. Они, в силу своей молодости, вроде бы и не стремясь к этому сознательно, как губка, впитывали в себя все, что видели, все, что слышали, все, чем был пропитана сама атмосфера воинского подразделения, и, в итоге, сами того не подозревая, обретали новый, доставляющий какое-то странное душевное удовлетворение образ, как обретает его карандаш после аккуратной заточки.
Однако справедливости ради надо сказать, некоторого лоска к внешности четверокурсников университета, не преминувших засветиться в часы ежедневных увольнений в город пред очами молодых псковитянок, прибавляли и до блеска начищенные, слегка присборенные по совету многоопытных десантников хромовые сапоги, и прикрепленные к кителю, но, увы, незаслуженные армейские значки, и голубые шевроны с магической аббревиатурой «ВДВ», и золотые петлички с рельефным изображением парящего в воздухе парашютиста в окружении двух самолетов, и, конечно, походка, которую они успели скопировать с уверенной вальяжной походки рядового Самохвалова.
Одним словом, это были уже не те поминутно озирающиеся по сторонам желторотики, случайно оказавшиеся обряженными в военную форму. Это были знающие себе цену бывалые молодцы, по крайней мере, без пяти минут лейтенанты всемогущих воздушно-десантных войск.
Глава 5
Танцплощадка и приключения практикантов: ревность, шутки и уроки жизни
Танцплощадка, оборудованная в парковой зоне возле крепостной стены окольного города в Пскове, в непосредственной близости от асфальтированной пешеходно-велосипедной дороги, местную молодежь манила к себе с невероятною силой. Летними вечерами здесь собиралось несколько сот человек, которые под ободряющие выкрики диск-жокея и зажигательную попсу предавались власти коллективного настроения прыгающей и кричащей толпы, атмосферы феерического шоу, завораживающего миганием разноцветных ламп, вспышками прожекторов, пиротехническими эффектами и оглушительно громким звучанием музыки.
Часто бывая за пределами военного городка, студенты уже к концу первой недели практики как свои пять пальцев знали парк, где располагалась танцплощадка, все его окрестности, а также неплохо изучили и сам город с его укромными уголками, местами для отдыха, досуга и развлечений.
На танцплощадку приходили вместе, в военной полевой форме, выданной Александром Борисовичем, к которой уже привыкли и которая теперь, удивительно, но лучше на них сидела что ли… Девушки проявляли к молодым людям почти нескрываемый интерес. Они смотрели на них восхищенно, никогда не отказывали, если приглашались на танец и не возражали, если кто-то из парней провожал их до дома.
С другой стороны, и внимание со стороны практикантов юным псковитянкам несомненно льстило, может быть, потому, что, не разбираясь в условностях военного обмундирования, девушки довольствовались горделивой осанкой, полными силы и огня взглядами, независимым поведением, щегольством и культивируемым среди наших героев этаким гусарским лоском.
Местным же парням все это сильно не нравилось, а кое-кого просто выводило из себя, но одна только мысль о явной принадлежности группки военнослужащих к воздушно-десантной дивизии тут же усмиряла их пыл.
Действительно, наглость этих неизвестно откуда появившихся красавчиков в непонятной военной форме иногда не знала границ. Мало того, что они совершенно бесцеремонно и вызывающе вели себя на танцплощадке, так еще некоторые из них прямо из-под носа кто куда уводили девчонок и после дискотеки.
Направляясь на развлекательное вечернее мероприятие, Борис Семенкин с некоторых пор стал захватывать с собой солдатский вещь-мешок. Оказавшись на деревянном помосте, он бесцеремонно цеплял его лямками за один из крючков персональной вешалки диск-жокея в виде треноги, где мешок благополучно болтался часа два-три, пока, наконец, неожиданно не исчезал вместе с хозяином в неизвестном направлении.
Обстоятельство это незамеченным, конечно, не осталось. Однажды Александр Аверкин, не скрывая своего любопытства, ударил кулаком по висящему на плече товарища мешку и, ощутив внутри что-то мягкое, начал гадать, что бы это могло быть. Его удивлению не было предела, когда он узнал, что Боря носит с собой два солдатских одеяла.
– Зачем, Семенкин? – вытаращив глаза, спросил изумленный Аверкин.
Но он был вдвойне поражен, услышав развернутое Борькино объяснение:
– Понимаешь, Шурик, я одну цыпочку недавно очаровал… Тут, на пятачке, четыре дня назад. Говорит, что племянница одного полковника. Познакомить обещала. – Он улыбнулся, глядя на друга как будто с превосходством. – Но я же не могу к ней в гости через неделю знакомства напрашиваться! К тому же перед родичами светиться не охота. И в часть ее, сам понимаешь, не притащишь… Остается на бережку речки одно одеяльце на травку кинуть, а другим огородиться, на кустиках развесив…
– От чего огородиться-то? – не понял Аверкин.
– Плохо быть бестолковым, Шура! – снисходительно похлопал его по плечу Семенкин. Он-то точно знал, зачем ему второе одеяло, – на всякий случай, чтобы избежать любопытствующих взглядов случайных прохожих, которых, впрочем, в тех местах и в тот час никогда не бывало…
У Аверкина вдруг екнуло сердце. Он вспомнил, как вчера на глазах у всех его дружок обнимал на танцплощадке девушку лет девятнадцати-двадцати, как многообещающе поглаживал ее спину, покрытую прозрачным шелком летнего платья. Почему везет только Семенкину? Что находят в этом повесе девчонки? Почему с такой легкостью ему удается затуманить мозги любой из них, если только он сам этого захочет? Успехом у представительниц женского пола Борис пользовался с первого курса университета, насколько помнил Александр, поэтому и напевал он ему частенько при встрече первую строчку известной песенки: «Наш Борька бабник, наш Борька бабник»… Но сейчас, с досады, ему страшно захотелось насолить своему другу, испортить предстоящий вечер, не позволить свершиться заранее спланированному мероприятию, для которого Семенкин предусмотрительно захватил с собой вещь-мешок.
Из-за этого армейского имущества у Бориса уже были неприятности… Вездесущий прапорщик Андреюк два дня назад застал его аккуратно сворачивающим одеяла со своей и соседней кровати.
– Доложите, как ваша фамилия, товарищ курсант! – Обратился он к нему по-военному строго.
Петр Валерьевич обращался к практикантам, с незыблемым постоянством называя их курсантами.
Борис нехотя выпрямился и также нехотя пробасил:
– Ну, Семенкин…
– Не «ну», а курсант Семьёнкин, – поправил его Андреюк.
– Не курсант, а студент, – отпарировал Борька, предчувствуя нудную разборку.
– Вы куда складываете одеяла, товарищ курсант? – Не обращая внимания на возражения, продолжал Петр Валерьевич своим нежно звенящим голоском.
– Куда, куда… – занервничал Борис, который спешно собирался вместе с однокурсниками отбыть на танцплощадку. – Вытрясти надо! Пыли полно! – Неожиданно даже для себя нашелся он.
– А вещь-мешок вам зачем? – Не унимался прапорщик.
Семенкина вдруг охватила несоизмеримая с происходящим злость, и он, вспомнив в тот момент сказку про Красную шапочку, как волк, тоном, который не должен был вызвать подозрений, процедил сквозь зубы:
– А это затем, товарищ прапорщик, чтобы руки были свободны для отдания чести…
Петр Валерьевич замешкался, не сообразив, что для этого достаточно одной руки. Однако, нисколько не доверяя Семенкину, сопроводил его к выходу из казармы, проследил, как тот на глазах у надрывавших животы от смеха товарищей трясет одеяла возле турника, затем возвратился с ним в спальное помещение и только тогда, удостоверившись, что одеяла вернулись на свое место, успокоился.
Все это время он, не прерываясь, читал Семенкину мораль о необходимости бережного отношения к казенному имуществу. Поэтому в тот вечер Казанове пришлось ограничиться поцелуями…
Но сейчас он опять стоял перед Аверкиным экипированным для обширной развлекательной программы, то есть, с тем самым вещь-мешком за плечами. Стоял и самодовольно улыбался. Как же Александр завидовал ему в эту минуту!..
– Эта та самая, с которой ты вчера на танцплощадке вышивал? – Начал он осторожное наступление. – Я, как вас вместе засек, сразу вспоминать стал, где ее видел… Рожа знакомая. Помню, точно видел! Но где?.. И представляешь? Вспомнил!..
Аверкин выдержал паузу. – Ты, Борь, уверен, что она племянница полковника? – Александр участливо посмотрел на Семенкина и доверительно продолжил. – Ты хоть фамилию ее знаешь?.
– Что ты тянешь? Что хочешь сказать-то? – Не выдержал Борис. Ему сразу не понравился сам тон, с которым приятель завел разговор. А от слова «рожа» и вовсе покоробило.
– А то… – Александр отвел глаза и брезгливо поморщился. – Больная она.
– Что ты несешь? – взорвался Борис.
– Я?.. – аж взвизгнул Аверкин. – А ты сходи к ментовке, к любому райотделу подойди… И посмотри. Там доски такие есть – «Их разыскивает полиция». Почитай! Ее за распространение ищут.
– За что? – Не понял Семенкин.
– За распространение… за передачу венерических заболеваний. Статья сто двадцать первая уголовного кодекса… – Александр любил иногда блеснуть знанием самых неожиданных областей законодательства. – Кличка у нее еще такая… Синявка!
– Как? – Опять не понял Борис.
Аверкин повторил, не забыв еще раз упомянуть про статью.
– Ну, ты гусь!.. – понизил голос Семенкин. – И статью не забыл. Видимо, специально заучивал… И кличку придумал, что надо… «Синявка»!.. Надо же, какая фантазия!.. – Его вдруг передернуло.
Конечно, Аверкин нагло врал. Шут гороховый! Без приколов не может. К тому же, будет он вычитывать на каких-то досках, кого там разыскивает полиция… Щаз-з-з!.. Может, ему врезать, как следует, прямо сейчас?.. Хотя, этот клоун, пожалуй, еще и не поймет, за что… И все-таки, все-таки… Если это шутка, и если даже ему, Борису, ничего не грозит (как ни как, а с головой он дружил, элементарные правила безопасности соблюдал…), то разговор с Аверкиным все равно был крайне неприятен.
Безмятежное настроение мгновенно улетучилось. В конце концов, дошло до того, что, встретившись со своей подружкой, он долго и пристально смотрел ей в глаза, словно хотел убедиться, что они не способны ни врать, ни изменять, ни предавать… А потом, извинившись, ушел.
Глава 6
Разговоры о женщинах и скобарях: уроки жизни, традиции и самокритика
Рядовой Самохвалов, заглянувший как-то к студентам в гости, застал практикантов за разговором о псковитянках.
– Как правильно-то, – допытывался у своих же товарищей Касаткин, - псковянки, псковчанки, псковичанки… – Он периодически задумывался, перебирая в голове другие возможные варианты обращения к жительницам города Пскова. – Псковички, псковчихи или псковитянки?..
– Да какая тебе разница, Паша? – отвечал ему Аверкин. – Лишь бы нос слишком не задирали и не разбегались в разные стороны от твоей солдатской формы! Они ведь не знают, что тебе тоже звание лейтенанта скоро присвоят!..
Он посмотрел на Касаткина со снисходительной усмешкой, будто на самом деле офицерского звания его однокурснику никто никогда не присвоит.
– Вот-вот!.. – Вмешался в разговор Самохвалов. – Форма для них ба-альшое значение имеет. – Говорил он, слегка растягивая гласные в словах, так, что речь его в целом звучала непринужденно и назидательно одновременно. – Вряд ли кто из этих пипеток обратил бы на вас внимание и, тем более, запал. Просто знают, что вы имеете какое-то отношение к дивизии, не срочники… Значит, или офицеры, или скоро ими будете. Их только это интересует. Все прикольней, чем с городскими шарахаться.
Приглушенный казарменными шторами свет оседающего за горизонт солнца, само время к ночи настраивали Ивана на откровения. Самохвалов любил, когда его слушали, раскрыв рты, и сейчас, делясь своим, как ему казалось, богатым жизненным опытом, он чувствовал себя среди собравшихся вокруг ребят учителем, от которого зависит чуть ли не судьба каждого из них. В женщинах Иван явно разочаровался.
– Это еще те штучки!.. Они иногда и пошутить отменно любят. Я как-то познакомился в самоволке с двумя сестричками. А был в гражданке, джинсы, рубашечка – все, как надо… Ну, с одной из них черт попутал… И встречался-то всего пару раз! Так они меня потом вдвоем разводить стали, что подружка моя, якобы, подзалетела, проверилась и ждет двойню...
Самохвалов замолчал. На лицах практикантов, которые не были уверены, стоит ли над этим смеяться, обозначились лишь робкие улыбки.
Иван же со знанием дела продолжал:
– А на самих… клейма ставить негде!.. Но, удивительно, от них ведь и местные тащились! Один, долговязый такой, ко мне подруливал с дружками… Очень хотели руками помахать, любят подраться. Что говорить, скобари есть скобари… Я им чуть кости не переломал. Хорошо, что вовремя отскочили.
Сидевший неподалеку Аверкин, с восторгом обнаруживший пару дней назад в армейском подразделении Wi-Fi, сосредоточенно ковырялся во время разговора в своем планшетнике.
– Мужики! – вдруг воскликнул он. – Пропускаем самое интересное… Почему-то никто не обратил внимания на прозвучавшее слово «скобари»!.. Может быть, не в тему, не про девочек, но интересно… Вот что про них пишут, про скобарей, из-за которых мы на танцы сегодня не пошли…
– А… Ну, да… – подтвердил Самохвалов. – В интернете про местных пишут по-всякому.
На дискотеку действительно решили не ходить. Нет, городские не грубили и, тем более, не задирались. Но их подозрительное поведение, постоянные перешептывания, злобные взгляды говорили сами за себя. Собственно, удивляться было нечему: во-первых, из-за странной военной формы студентов принимали за сверхсрочников, которые в дивизии проходят какие-то курсы, чтобы по их окончании надеть погоны прапорщиков. А их многие недолюбливают, даже презирают, более того, по причинам, о которых можно только гадать, кое-кто называет «кусками»… Во-вторых, практиканты и сами вели себя далеко не скромно. Упиваясь вниманием со стороны представительниц женского пола, держались они явно заносчиво.
– «Скобари – обобщенное название жителей Пскова и Псковщины. – Погрузился в чтение Аверкин. Он, снедаемый любопытством сам, и, желая поделиться информацией со всеми, говорил торопливо и громко… – По одной из версий слово скобарь происходит от названия ремесленников-изготовителей скобяных изделий, которыми славился Псков…
«Скобарь» произошло от «скопского» жителя волости. В ХVIII веке из Пскова было очевидно налажено снабжение строящегося Петербурга изделиями кузнечного дела: прутами, гвоздями, скобами... Скопские и стали скобарями. «Сегодня термин "скобарь" снова всплыл в двух смысловых оттенках: либо как презрительно-ругательный, либо как кондово-горделивый. В "материалистическом" смысле он обозначает жителя Пскова и Псковщины "гребущего под себя все и отовсюду", а в духовном "не ведающего что творит" в итоге».
В общем, понятно, что «скобарь» слово ругательное и равносильно иным словарным оскорблениям. Интересно, насколько псковичи соответствуют термину?
Где-то читал, что Пушкин, - продолжал автор виртуальной заметки, которого Александр с усердием цитировал, - весьма нелестно отзывался о Пскове, как о той еще дыре, проезжая наш славный городок по дороге из Петербурга в Михайловское. К сожалению, не припомню источник.
– Сам что ли читал? – прервал Александра Самохвалов.
– Да нет! Это крендель один пишет. Похоже, такой же скобарь, только самокритичный. – Отозвался Аверкин. – Слушай дальше…
И он продолжил:
– В «Псковских хрониках»… представляющих собой выдержки из архивных документов города, псковичи также не блещут культурой и интеллектуальностью. Обратила на себя внимание перепечатка статьи начала прошлого века о том, как жители псковского пригорода любили незамысловато развлекаться, бросая камни в окна проезжавших поездов, калеча пассажиров и имущество. Когда на ликвидацию безобразия были отправлены полицейские с собакой, последние неиллюзорно отхватили и ретировались, кроме собаки, которая успешно покусала хулиганов.
– Что отхватили, не понял? – Снова вмешался Иван.
– Да хрен его знает! Что-то отхватили… – пожал плечами Александр, предположивший, что наткнулся на элементарную опечатку, и снова уставился в планшет. – И поныне наш город по России славится не культурой и историей, а предельными показателями. Мы (были или есть?) на втором месте по пьяным убийствам, мы на первых местах по алкоголизации и смертности населения. Мы – дотационная область на границе с Европой. Над нами смеются другие регионы…
Так что же, действительно мы конкретное быдло, достойное отдельного жаргонного словечка? И правда ли наш город – дыра, а наше самосознание – самообман? Я у себя в блоге, конечно, иронизирую над собой и псковичами, - закруглял свое откровение уроженец земли псковской, - но как-то не хочется думать, что это на самом деле»…
Аверкин закончил читать и оторвал глаза от планшетника. Кто-то из ребят, видимо находясь еще под впечатлением услышанного, задумчиво протянул:
– Да… С местными лучше не связываться!
В этот момент Паша Касаткин, сосредоточенно подшивавший подворотничок к своей солдатской гимнастерке и не очень-то вникавший в смысл того, о чем читал Александр, в наступившей тишине вдруг спросил:
– Так кто же такие скобари?..
В казарме раздался громкий смех.
Глава 7
Жизнь Александра Аверкина: от балованного детства к психологическому самопознанию
Аверкину повезло. Ему не пришлось делить родительского и бабушкиного внимания ни с братьями, ни с сестрами. Преимущество своего семейного положения он понял, сравнивая свою полную удовольствий жизнь с жизнью сначала сверстников по соседству, потом одноклассников. Игрушки, подарки, обновки, – все доставалось ему одному. И развлечения он делил разве что с родителями, которые, впрочем, если и находились рядом, то только для того, чтобы их Сашенька мог кому-нибудь задать вопрос о хищнике в зоопарке, не испугался высоты на чертовом колесе, не расплакался на аттракционе в комнате ужасов или не нахлебался воды в бассейне, учась плавать.
Александр никогда ни в чем не нуждался. Жизнь не печалила и не преподносила ему неожиданностей. Если на чью-то голову сыпались сплошные испытания, то Аверкина испытывали только соблазны.
Клавдия Петровна, стараясь угодить своему чаду, всегда интересовалась прежде, чем подойти к плите и взять в руки сковороду:
– Что ты, сынок, больше хочешь, блинчики или оладушки?..
Получив ответ, она продолжала:
– С чем блинчики, с мясом, капусткой, маслицем или вареньем?
Услышав Сашины пожелания, мама снова уточняла:
– А варенье лучше какое, абрикосовое, клубничное или малиновое?
Наконец, Аверкину надоедали эти расспросы, и он, заканчивая разговор, изрекал:
– Блины буду со сгущенкой!
Сидя за столом и быстро уничтожая стопку теплых мягких блинов, Александр вдруг откидывался на спинку стула, чтобы передохнуть, и совершенно серьезным тоном задавал матери обидный для нее вопрос:
– А почему ты про сгущенку сразу мне не сказала?..
– Забыла, сынок, предложить, – извинялась Клавдия Петровна. – Из головы совсем вылетело.
– Всегда ты забываешь самое главное! – Не унимался Аверкин.
И, не скрывая уже улыбки, спрашивал:
– Специально, наверное? Утаить хотела?
Но для любящего материнского сердца все, что было связано с едой, с пожеланиями ее любимого сыночка, как в пять, так и в двадцать лет, было свято и очень серьезно. Поэтому она без тени шутливости отвечала:
– Что ты, Сашенька! Ты же знаешь, сынок, голова-то дырявая… закрутилась… Мне не жалко, ешь! Только варенье все-таки лучше, там и ягоды, и витаминов больше…
Отец тоже баловал сына, но по-своему. Когда исполнилось ему шесть лет, стал регулярно ходить с ним в бассейн, отвечая на страстное желание мальчика научиться плавать. Всегда прихватывал с собой на рыбалку, где терпеливо учил насаживать на крючок червей, закидывать удочку, подсекать рыбу, заглотившую насадку, радовался вместе с Александром незатейливому улову. В восемь лет решил научить стрелять, и купил сыну «духовку», точь-в-точь такую, из какой позволял еще раньше палить сколько душе угодно в тире. На проселочных дорогах сам предлагал сесть за руль их незаменимой «Тайоты», чтобы еще до учебы в автошколе с техникой подружиться. Будучи на охоте, куда, опять же, непременно брал сына, позволял иногда выстрелить из настоящей охотничьей винтовки.
Когда Аверкин увлекся спортом – теннисом, ему тут же купили настоящую фирменную очень дорогую ракетку, на даче, где жили практически безвылазно, отвели целую комнату для тренировок и установили специальный теннисный стол, изготовленный хорошим мастером по заказу.
Конечно, относиться ко всем увлечениям сына серьезно и потакать всем его желаниям помогали деньги, в которых семья, благодаря предпринимательской деятельности отца, никогда не нуждалась. Но главной все-таки была любовь, которую питали родители к своему отпрыску.
Избыток родительского обожания и заботы оказал-таки медвежью услугу. В старших классах Александр подзапустил учебу, его все чаще заставали врасплох приступы необоримой лени. Нежелание учиться овладевало им особенно тогда, когда вместо ожидаемой пятерки, учителя ставили ему четверку, или вовсе оценивали его знания на «удовлетворительно». Слишком уж он привык к тому, что абсолютно все к тому, что он знал и умел, относились с восторгом. А, если же кто-то из преподавателей вместо заслуженной пятерки, как ему казалось, ни за что ни про что ставил ему тройку, то руки у него тут же опускались, и он, потеряв интерес к предмету, начинал безвольно плыть по течению.
Попытка сразу после школы поступить в вуз с треском провалилась. И к великому огорчению родителей Аверкину пришлось идти в Армию. Но, как говориться, нет худа без добра, армейская служба пошла ему на пользу. Подевалась куда-то юношеская заносчивость, исчезло стремление чем-то выделиться в том, к чему у него не было никаких способностей. Необходимость подчинения старшим по званию, суровая армейская дисциплина заставили Александра переоценить свои возможности. Но скрытая глубоко в душе вера в свою исключительность и от этого – твердолобая уверенность в своих неисчерпаемых силах все-таки в нем остались. Точнее, он неосознанно копил эти силы для той, другой, послеармейской жизни, где они, конечно, пригодятся.
Уволившись в запас, Аверкин, благодаря своему скорректированному характеру и хорошим репетиторам, которых нанял отец, теперь уже без особого труда преодолел все явные и скрытые препятствия при поступлении в университет, на факультет психологии.
Еще в период сдачи вступительных экзаменов деканат, не выпускавший потенциальных студентов из зоны своего внимания даже вне учебных аудиторий, обратил внимание на веселого подтянутого парня, который своим пристрастием к спорту сумел заразить большинство сверстников. «Абитура, не будь дурой! Занимайся физкультурой!» – этот шутливый девиз моментально сделал его известным как среди поступающих, так и в руководстве факультета.
С первых же дней учебы за Александром закрепилось место то ли массовика-затейника, то ли спортсмена-любителя на курсе. Нет, он не был образцом в учебе, и даже вел себя зачастую по-мальчишески не серьезно. Но от него просто веяло каким-то беспричинным оптимизмом, который многие принимали за качество, самое что ни на есть необходимое в жизни.
Лишь самому Аверкину было хорошо известно, что вся его веселость – не что иное, как защитная оболочка от далеко не такой понятной и дружелюбной, как в родительском доме, окружающей действительности. В минуты неудач и разочарований его до сих пор согревали подбадривающий голос отца, и молчаливо-растерянное сочувствие матери, бережно хранившиеся в памяти. Даже когда та или другая однокурсница, заслушавшись его тайного соперника в амурных делах – Семенкина, перебиравшего гитарные струны, ласково гладила этого счастливчика по голове, он и тогда непроизвольно бубнил себе под нос отцовскую поговорку: «Ничего, мы еще покажем, где раки зимуют»!
Продолжение: