День тринадцатый. Показания свидетеля защиты Евгения Гришковца.
Виртуальный Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-х против БАРДОВ"
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Добрый день, уважаемые участники процесса. Мы заканчиваем слушания по делу "Поколение 90-х против Бардов". Сегодня, в тринадцатый день наших виртуальных заседаний, мы заслушаем еще одного свидетеля защиты, писателя, драматурга, режиссера, музыканта Евгения Валерьевича Гришковца. Евгений Валерьевич, прошу вас назвать себя и подтвердить, что вы обязуетесь говорить правду и только правду.
ГРИШКОВЕЦ: (Тихо, почти интимно, но очень внятно) Евгений Валерьевич Гришковец. Правда… она же бывает разная. Моя правда… она такая, знаете ли, личная. Но да, я буду говорить то, что считаю истинным. Подтверждаю.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Легкая улыбка, понимающе) Это и есть то, что нам нужно, Евгений Валерьевич. Ваша личная правда. Защита, ваш свидетель. Татьяна Владимировна, прошу.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: (Голос спокойный, но с четкой артикуляцией) Евгений Валерьевич, добрый день. Вы сами являетесь представителем того поколения, которое формировалось в 90-е, и активно рефлексировали над его состоянием в своих спектаклях и книгах. Как вы, человек, который всегда ищет подлинности в бытовом, в повседневном, оцениваете роль бардовской песни в формировании того самого "поколения 90-х"? Какое место она занимала в их мироощущении, в их культурном багаже, возможно, неявно, подспудно?
ГРИШКОВЕЦ: (Долгая пауза, он будто собирается с мыслями, теребя край пиджака) Татьяна Владимировна, это очень тонкий вопрос. Потому что 90-е… это же был какой-то шум. Огромный, несмолкаемый шум. Все новое, все непонятное, очень громкое. И на этом фоне… бардовская песня, она же существовала как бы под этим шумом. Она не кричала. Она звучала тихо, но очень отчетливо. Как некий такой… внутренний голос.
Это не было то, что слушали на дискотеках. Нет. Это было то, что звучало у кого-то на кухне, или когда едешь куда-то далеко в машине, или просто… в голове. Это были песни, которые все знали, даже если не пели сами. Это был такой… общий фон искренности. А искренность в 90-е, вы же понимаете, была в дефиците.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы не считаете, что бардовская песня была чем-то архаичным, чем-то из родительского прошлого, что молодежь 90-х активно отторгала?
ГРИШКОВЕЦ: (Качает головой, взгляд становится более сосредоточенным) Отторгала то, что им навязывали как архаичное. Но барды… их никто не навязывал. Они просто были. Как воздух. Ты мог не замечать его, но ты же им дышишь. И бардовская песня была таким воздухом. Воздухом, который очищал от этого шума, от этой грязи, от этой… пошлости, которая хлынула отовсюду.
Барды – это же про отношение. К себе, к другому человеку, к природе, к дороге, к смыслу. А в 90-е, когда все отношения рушились, когда вместо них появлялись какие-то… сделки, барды напоминали, что есть что-то настоящее. Что есть любовь, которая не продается. Что есть дружба, которая важнее денег. И это не было назиданием. Это было просто констатацией. Констатацией того, что есть. И эта констатация была спасительной.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Могли ли другие, более "современные" культурные формы – рок, попса, клубная музыка – дать такую же опору, такую же искренность для формирующегося поколения?
GРИШКОВЕЦ: (Вздыхает, задумчиво) Они давали… всплеск. Давали энергию, давали возможность выкричаться, забыться. Это было нужно, конечно. Но это было про снаружи. А барды… они были про внутри. Про то, что там, внутри тебя, должно остаться что-то… чистое.
Ведь что такое 90-е для человека, который взрослел? Это же ощущение, что ты один, что тебе никто не поможет, что кругом обман. И вот в этот момент, когда ты чувствуешь себя совершенно одиноким, где-то там, изнутри, или из тихого угла, звучит гитара, и кто-то поет о том, что ты не один. Что есть другие такие же, что есть общие переживания, что есть что-то, что объединяет людей помимо денег и выгоды. И это очень, очень важно. Это не давало упасть, понимаете? Не давало раствориться в этой агрессивной реальности.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть вы утверждаете, что бардовская песня не только не была устаревшей, но и стала в 90-е годы неким камертоном, который помогал новому поколению не сбиться с пути?
ГРИШКОВЕЦ: (Утвердительно кивает) Именно так. Камертон, который звучал на фоне всеобщей какофонии. Он напоминал: "Вот так звучит настоящее". И ты мог ориентироваться на него. Мог проверять по нему свою совесть, свои поступки. Потому что вокруг все время говорили: "так нельзя, так невыгодно". А барды пели: "так нужно, потому что это по-человечески". И это не было громким призывом. Это был такой… тихий совет, который проникал в самую суть.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Перебивает, слегка наклонившись) Евгений Валерьевич, позвольте уточнить. Вы говорите о "камертоне искренности". Но ведь для "поколения 90-х" был характерен прагматизм, желание быстрого успеха, освоение новых, часто жестких правил игры. Разве бардовская песня, с её акцентом на внутренний мир, на философскую рефлексию, не выглядела слишком медленной, слишком… не отсюда?
ГРИШКОВЕЦ: (Легкая, грустная улыбка) Леонид Геннадьевич, а что такое "отсюда"? Это же как раз и есть вопрос. Откуда берется это "отсюда"? Из телевизора? Из криминальных хроник? Бардовская песня была "не отсюда" в том смысле, что она была из другого места. Из места, где у человека есть достоинство. Где есть время подумать. Где слова имеют вес.
И вот этот "медленный" ритм, эта "несовременность" – она и была ценна. Потому что она давала возможность остановиться. Выключить весь этот шум. И услышать себя. А себя в 90-е очень легко было потерять, очень легко было раствориться в этой беготне за… за чем-то непонятным. Барды говорили: "остановись, подумай, почувствуй". И это не было наивностью. Это была мудрость. Мудрость, которая, конечно, не давала денег, но давала нечто гораздо более важное. Себя.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Записывает что-то) Понятно. Защита, продолжайте.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: Евгений Валерьевич, вы в своих спектаклях и книгах часто исследовали тему поиска себя, идентичности, сложностей человеческого общения. Как вы оцениваете роль бардовской песни в формировании этих представлений у "поколения 90-х", особенно в контексте распада больших идеологий и поиска новой опоры?
ГРИШКОВЕЦ: (Смотрит в пространство, словно видит там свои воспоминания) В 90-е же все опоры рухнули. Идеологии нет, страны нет, уверенности в завтрашнем дне нет. И человек оставался один на один с… с собой и с этим огромным, страшным, непонятным миром. И он искал, за что зацепиться. А бардовская песня… она давала такие вот ниточки. Ниточки к чему-то вечному, к чему-то проверенному временем.
Она говорила: "ты не обязан быть таким, как все эти новые, жесткие люди". Она давала право на чувство, на слабость, на сомнение. Это было очень важно. Потому что в 90-е все требовали быть сильным, наглым, беспринципным. А барды говорили: "нет, ты можешь быть другим. Ты можешь быть думающим. Ты можешь быть сомневающимся. И это нормально".
Это ведь про самоопределение. Про то, кто ты есть на самом деле, когда все внешнее с тебя слетело. И вот в этом поиске себя, поиске своей идентичности, бардовская песня была очень… доверительным собеседником. Который не кричал, не навязывал, а просто был рядом. И пел о том, что важно.
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: То есть бардовская песня предлагала некую внутреннюю камеру, внутреннее убежище, где человек мог осмыслить себя и найти опору в условиях тотальной внешней неопределенности?
ГРИШКОВЕЦ: (Утвердительно кивает) Да. Именно убежище. И убежище это было не от проблем, а для проблем. Для того, чтобы можно было их переварить, осмыслить. Потому что когда на тебя валится все сразу, ты можешь просто сойти с ума. А барды давали такой… внутренний ресурс. Чтобы не сойти с ума, чтобы не озвереть. Чтобы остаться человеком, понимаете? Это же самое главное.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: (Прищурившись) Евгений Валерьевич, а как же, например, ваши собственные спектакли, ваша музыка? Они ведь совсем другие по стилю, по интонации. Разве это не говорит о том, что ваше поколение уже ушло от бардовских традиций, создав нечто совершенно новое?
ГРИШКОВЕЦ: (Мягко улыбается) Леонид Геннадьевич, но это же не значит, что мы отвергли. Мы же выросли из чего-то. Мои спектакли, моя музыка – они ведь тоже про человека, про его мысли, про его чувства. Про то, что не всегда можно выразить напрямую, а нужно искать другие слова, другие интонации.
И барды… они были частью этого пути. Они были тем фундаментом, на котором потом уже строились другие дома. Я не пою бардовские песни, как Визбор. Но я пою о том же. О том, что волнует человека. О том, что у него внутри. И в этом смысле, барды для меня – это были… первоисточники. Первые, кто показал, что можно говорить о сложном просто, искренне, с душой. И что это будет услышано. Так что мы не ушли от них. Мы развились из них, развивая их же идеи, но уже на другом материале, с другими инструментами.
СУДЬЯ ПАРФЕНОВ: Я вас понял. Защита, у вас всё?
ЗАЩИТНИК ЧЕРНИГОВСКАЯ: У меня нет вопросов, ваша честь.
СУДЬЯ ПУРФЕНОВ: Прекрасно. Обвинение, ваш допрос. Павел Сергеевич, прошу.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: (Спокойно, но с заметной иронией) Евгений Валерьевич, вы так трепетно описываете бардовскую песню как "искренность" и "внутренний голос". Но разве в 90-е годы не было достаточной искренности в панк-роке, в уличных протестных песнях, в той же дворовой лирике? Разве "настоящее" можно найти только в таком вот камерном, "интеллигентном" формате?
ГРИШКОВЕЦ: (Пауза, внимательный взгляд) Павел Сергеевич, искренность бывает разная. Искренность панк-рока – это искренность гнева, искренность отчаяния. Это крик. Он нужен был, конечно. Но после крика… что? Барды же предлагали искренность размышления, искренность сострадания, искренность надежды. Это другая искренность. Более… глубокая.
И дворовая лирика… она была про "здесь и сейчас", про то, что наболело. А барды были про "навсегда", про то, что болит независимо от эпохи. Про одиночество, про любовь, про смерть. Это разные уровни искренности. И для того, чтобы сформировать цельную личность, нужны были обе. Но бардовская искренность была тем… тем, что давало понимание всего остального.
ОБВИНИТЕЛЬ КАШИН: То есть вы считаете, что бардовская песня, по сути, предлагала некую рефлексию, которая могла быть излишней, замедляющей в эпоху, когда нужно было действовать быстро и решительно?
ГРИШКОВЕЦ: (Качает головой) Нет, Павел Сергеевич. Это не замедляло. Это углубляло...
Продолжение читайте в Премиум-Эксклюзив