Привыкли к неувязкам в сообщениях Миролюбова? Тогда не удивитесь, что он выдвинул кучу версий своего знакомства и работы с дощечками.
В 1941 году он писал, что сначала ему "долго" пришлось разыскивать источник (не лично дощечки, а вообще что-то на древнем), а затем "долго пришлось разбирать, т.к. специальными познаниями автор не обладал" [158]. В своей книге 1952 года тоже обошелся без конкретики:
Впоследствии нам выпало большое счастье видеть "дощьки" из коллекции художника Изенбека, ….которые нам удалось прочесть до их исчезновения. [126].
Да еще красиво назвал коллекцией то, что (как позже выяснится) просто валялось в мешке.
В печати, в своем журнале "Жар-Птица" он в 1957 году высказался чеканно:
...Тексты оказались в Бельгии, где их разбирал Ю. Миролюбов с 1925 года по 1941. [130]
Коротко, четко, ясно. Остается лишь вопрос, зачем столько возился, а по смерти Изенбека забросил.
Самым популярным, естественно, нынче является изложение почти художественное, с диалогом, в письме Сергею Лесному 1957 года:
Первые "дощьки" и видел вот при каких обстоятельствах в двадцать пятом году. Встретились мы с Изенбеком у церкви на рю Шевалье в Брюсселе. И он меня пригласил к себе в ателье посмотреть картины... я заговорил о том, что мы живем за границей и что нет у нас под рукой никаких источников, а что мне нужен "язык эпохи", что я хотел бы писать эпическую поэму о Святославе Хороборе. <...>
– А что тебе именно нужно?
– Ну, хотя бы какие-либо хроники того времени или близко того... Здесь даже летописей нет!
– Вон там, в углу, видишь мешок? Морской мешок. Там что-то есть... [163]
В биографии Миролюбова примерно такой же бардак, как во всем, чего он коснулся, но более-менее твердо можно сказать, что в Брюсселе он появился между осенью 1924 и июлем 1925. Да и по тексту письма вроде получается, что это была чуть ли не первая встреча с Федором Артуровичем.
Изенбек, не дававший никому и взглянуть на дощечки, так проникся к человеку, с которым едва познакомился и который не был ни художником, ни знатоком живописи, что пригласил его в мастерскую и открыл секретнейшую тайну. Добрый дядя дал мальцу работать с недоступным для всех остальных раритетом просто ради того, чтобы тот может быть сочинил сносную поэму. Еще и назвал свое сокровище "что-то". Блеск.
Причем в этом же письме неожиданно рассказывается другая история:
Роль моя в "дощьках" маленькая: я их случайно нашел у нашедшего их прежде Изенбека. [163]
То есть, когда хозяин говорит: "Возьми в углу" – это равно "я нашел"???
Но ведь и в письме Александру Куру сентября 1953 было именно так:
Дощьки благополучно доехали до Брюсселя, и лишь случайно я их обнаружил, стал приводить их в порядок. [127]
Я. Случайно. Причем даже не заметил, а будто некое действие пришлось предпринять, поискать, чтобы найти-обнаружить.
Возвращаемся к письму Лесному ноября 1957:
Первые из "дощек" были мною читаны еще в двадцать пятом году. …. Я их переписывал в течение 15 лет. [163]
Нищий эмигрант, приехав в чужую страну, оплачивая жилье, работая, изучая язык (Миролюбов не мог знать французского), сходу занялся чтением абракадабры с дощечек и у него даже получалось разбирать этот сложный текст.
Однако в июне того же 1956 тому же Лесному Миролюбов писал:
<Изенбек> никому их не показывал. Даже мне он их показал года через 3 нашего знакомства! [159]
А это означает, что с Изенбеком он как бы познакомился еще в 1923... когда Федор Артурович жил в Брюсселе, а Миролюбов в Праге. Больше о длительном периоде, когда Изенбек к нему приглядывался и он невесть чем завоевал расположение и доверие художника, Миролюбов не упоминал. Хотя как раз это относительно правдоподобный сценарий развития событий.
.
В письме 1954-55 года, которое Асов ложно называет статьей 1957 года, Миролюбов рассказывал Александру Куру:
Однажды я жаловался, что "не имею источников" для работы по Славянскому Прошлому. "А вон там у меня что-то есть на славянском языке!" – показал он на мешок. Я взял "дощьки" и поразился! Они были написаны, несомненно, на славянском языке, но на каком-то архаическом, что даже слов нельзя было разобрать. [86, с.122-126]
В чем разница? В деталях.
Я его с великим трудом уговорил позволить мне разбирать текст! [86, с.122-126]
То есть, Изенбек уже в ранние годы поехал кукухой? Сам решил показать, но тут же отморозился, и его пришлось очень-очень уговаривать, чтобы разрешил почитать... Хотя знал, что за полчасика с дощечками не разделаться, даже если нужно всего лишь нахвататься колориту.
Чтобы не терять времени, я взялся за разбор текста, начав таковой, кажется, еще в двадцать седьмом году и закончив его в тридцать пятом! [86, с.122-126]
Словами написано, даже не сослаться на то, что неверно прочитана циферка. По своей милой привычке к поддавкам предположу, что в 1935 он закончил возиться с собственно дощечками (хотя переписал их не все), а потом до 1941 работал со своими бумагами уже. Тут, правда, остается неясным, почему именно в год смерти Изенбека (по письму Лесному) работа была остановлена. Ведь художник всё равно совершенно не участвовал в процессе.
Заглянем еще в переписку с Лесным, февраля 1956:
Я 15 лет разбирал сплошняк архаического текста. [129]
Опять года с 1926 или 1925.
В статье марта 1957 в "Жар-Птице" Миролюбов придерживается той же версии:
…Брюссель, где автор данной статьи их изучал, читал и записал текст. …. Работать над текстом, так называемым "сплошняком", которым были написаны дощьки, пришлось долго, лет пятнадцать. [67]
Ой, а ведь есть еще письмо Куру, осень 1957:
Даже прочесть "сплошняк" уже такое дело, что от меня, чуть-чуть понимавшего, в чем дело, потребовало (считая до сегодня) двадцать четыре года. <…> Двадцать четыре года убухать на это… [197]
Выходит, что читал он с 1933? И попробовала бы отсчитать 1925+24, но внятно же сказано, "до сегодня".
Что ж, придется покопаться. Письмо Куру, осень 1953:
Так как я сильно занят в эти дни, то посылаю Вам содержимое одной из дощек, а после по мере сил и других, какие сумел расшифровать в 1940-1941 годах. [187, с.6]
Упс. Ладно. Допустим, что с 1925 или 1927 он переписывал, в 1935 закончил, отвлекся на жениховство, а в 1940 наконец сел расшифровывать. И за пару лет управился. Натяжка, но почти гладко.
Но есть письмо Стефану Ляшевскому осени 1958:
Я ведь ими <дощечками> занимаюсь двадцать три года. [192]
То есть, всё-таки именно занимался с 1935.
Может, Юрий Петрович запутался, все-таки журнал требовал внимания и сил, а он был немолод. Вернулась к ранней переписке с Куром. Официально вроде второе письмо, осень 1953:
![Письмо Ю.П. Миролюбова А.А. Куру, отправлено 13.11.1953. [153]](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_68e958c71612996e5d82c517_68f2154775682d136baf24a6/scale_1200)
Как и в прежних переписках текстов, в данном случае я строго придерживался копии, сделанной в тридцать седьмом году у художника Изенбека. …. Юрий Миролюбов. 13 октября пятьдесят третьего года. [153]
Маловероятно, что он на листочке с текстом отмечал дату завершения. Тогда как он может точно знать, что именно эту дощечку переписывал в 1937?!! Только если все дощечки в один год. Вообще-то если не пытаться сразу читать-переводить, а задаться целью только перенести знаки с дощечек на бумагу, плюс-минус года и хватит. Правда, он только в 1936 женился и странно предполагать, что весь следующий год вечера после работы посвятил возне с дощечками. Если работал, конечно. А так-то – жена денежки зарабатывать, а он – историческую ценность спасать.
И через несколько месяцев, в феврале 1954, дает схожую версию:
Еще нашел несколько переписанных в свое время (около 1930 годов) осколков текста разбитых Дощек. [198]
Осколки, кстати, либо в начале логично переписывать, опасаясь, что они не выдержат перекладываний туда-сюда и рассыпятся в труху, либо в конце, когда более-менее цельные дощечки спасены. Хотя где Миролюбов и где логика. И в письме он, наверное, просто округлил, выбросив те пять лет, что были до 1930-х? Ведь и в самом конце он крепко держался за изящную и впечатляющую цифру 15, отвечая через газету на нападки Филипьева в 1967:
Переписывал их, действительно я, и длилось это 15 лет. [146]
Итоги подведу табличкой. В 1941 и 1952 общие фразы, а потом началась свистопляска:
Можно, наверное, поиграть, находя разные смыслы в терминах "читал", "расшифровывал" и "разбирал". И как-то из этого найти объяснение сумбурного расхождения в датах. У меня не получилось.
Ответа на вопрос, почему даже после смерти дракона-Изенбека, ревниво оберегавшего свое трухлявое сокровище, Миролюбов ничего с переписанным текстом не предпринимал – не существует. Можно придумать, как это сделал Асов, что он обращался к ученым, но те без дощечек его слушать не стали. Только сам Миролюбов ничего подобного не говорил. И никаких доказательств его контактов с учеными нет.
Не все люди хорошо и точно помнят годы даже интересных им и важных событий. Так что я бы не особо и придиралась к нестыковкам в очередных откровениях Миролюбова. Но. Во-первых, человек без склероза должен помнить, произошло ли событие вскоре после его переезда в новую страну или спустя десяток лет. Во-вторых, разница между "он показал дощечки сразу" и "спустя годы" – существенная и опять же должна быть в памяти, пусть и без точности. Ну и разгон между 1925 и 1937 слишком велик при любых допущениях. И это я еще уступчиво беру только высказывания самого Юрия Петровича, поскольку не совсем уверена в корректности цитирования Жанны Францевны у Грицкова, да и писала она на 40 лет позже мужа, могла и подзабыть.
В письме от 31.07.1993: "...дощечек Изенбека больше нет. Мой муж не нашел их после смерти Изенбека в его квартире, и все поиски были тщетными. К счастью, они были годом раньше переписаны." (Миролюбова Ж. письмо Бурихину от 31.07.1993 – из архива В.В. Грицкова) [Грицков В.В. Руны Сулакадзева. Ч.II "Ладожский документ". // Издания Киммерийского центра. Вып.18.]
Хотя не могу не отметить, что ее датировка "переписывания" идеально ложится и на письмо Окуневу 1940 и на статью 1941 года (о которых речь в следующих выпусках "Дела"). Да и с письмом Куру осени 1953.
Крайне интригует, что неоднократно высказываясь на темы, связанные с дощечками, Миролюбов ни разу (!) не уточняет, разрешал ли Изенбек выносить листки с переписанным и где они в итоге сохранились.
Вообще о том, как шел процесс, Юрий Петрович говорил мало, неохотно и не слишком убедительно.
О том, что Брюссельский университет интересовался дощечками не то в 1938, не то в 1939 году – молвил невнятно осенью 1953 и резво закрыл тему [127; 153]. Но поскольку письмо Куру было все же опубликовано в журнале "Жар-Птица" и там его прочел Лесной, не раз повторивший в своих работах укоризну по поводу этого отказа в сотрудничестве, о нем помнили и другие. Один из первых переводчиков Влескниги П.Е. Соколов (Панин) писал, что интересовался этим моментом у Миролюбова и остался неудовлетворен ответом: "Почему вы отклонили помощь Университета? – Время было такое." [200]
Письмо А. Куру, года 1954 или 1955:
Всё надо было делать урывками, минут пятнадцать – двадцать каждый раз, а затем Изенбек говорил, что "надо выпить!", и приходилось ретироваться с ним в пивную. [86, с.122-126]
И как только Миролюбов успел в таком режиме склеить, "вспрыснуть" нечто силикатное в дощечки, распределить их, подобрать связки, а также переписать с темного дерева темные буквы?
Письмо Миролюбова С. Лесному июня 1956:
Изенбек очень подозрительно относился ко всяким поползновениям насчет дощек. Даже и мне он не давал на дом! Я должен был сидеть у него в ателье, на рю Беем, в Юккле, и там он меня запирал на ключ, и раз я у него просидел в таком заключении двое суток! [159]
Немножко отличается от варианта с четвертью часа на труды, не так ли? Сиди себе и спокойно занимайся делом.
Хотя год спустя, в ноябре 1957 он тому же Лесному писал:
Изенбек не разрешил их выносить даже по частям. Я должен был работать в его присутствии. [163]
Так при нем только или оставлял наедине с дощечками, пусть и под замком? Ничего не понять!
Первые "дощьки" я читал с огромными трудностями. А потом привык к ним и стал читать быстрее. Прочитанное я записывал. Буква за буквой. Труд этот тонкий. Надо не ошибиться, надо правильно прочесть, записать… Одна дощечка брала у меня месяц! Да и после я еще сверял текст, что тоже брало много дней... [163]
Помните, сколько дощечек? По словам Юрия Петровича около 38. По мнению Творогова ближе к 50. Пусть и на сверку уходил целый месяц. За 8 с половиной лет можно управиться.
Вот и все рассказы Миролюбова. Ну, было еще про обработку дерева от жуков-червей и ветхости. Сейчас я имею в виду собственно тексты.
Правда, Филипьев уверял, что в некоторых ситуациях звучал другой вариант:
Не один раз рассказывал г. Миролюбов при встречах, что ему приходилось помогать Изенбеку в переписывании текстов, когда к нему он случайно или чтоб посидеть за кружкой пива заходил; теперь же публикуются совершенно иные сведения по его письмам. [199]
Филипьев по итогам знакомства испытывал откровенную антипатию к Миролюбву и потому назвать его беспристрастным нельзя, но написано это в апреле 1967, при жизни Миролюбова, который газету читал и временами в ней тоже публиковался.
.
Тут всплывает еще одна грань той же темы. Чередование "мы" и "я".
Письмо Куру сентября 1953:
Эти дощьки мы старались разобрать сами, несмотря на любезное предложение Брюссельского университета. ..... Надписи на них были странными для нас, так как никогда не приходилось слыхать, чтобы на Руси была грамота до христианства! .... Частично мне удалось переписать их текст. .... Фотостатов мы не могли с них сделать. [127]
Мы – нас – мне – мы. Вроде Изенбек задействован во всем, кроме переписывания? Но в чем же все-таки выражалось его участие, остается совершенно непонятным.
И в письме 1954-55 года:
Чтобы "дощьки" сфотографировать, мы не могли и мечтать. [86, с.122-126]
Мы.
При этом переписчика Миролюбов всегда обозначал одинаково: "я". В 1967 и вовсе развернуто высказался:
Переписывал их, действительно я, .... а сам Изенбек не переписал ни строчки. [146]
.
А потом дощечки исчезли, но бумаги рукой Миролюбова сохранились. Не то в доме Изенбека, не то все-таки Миролюбов уносил их к себе. Что касается нескольких фотоснимков-фотостатов, то гнусный вор, позарившийся на трухлявые темные раритеты, щедро бросил их в мастерской художника.
Федор Артурович Изенбек скончался 10 августа 1941 г., не оставив завещания. И его имуществом занимался Рауль Куманс де Брашен [190], юрист городского Апелляционного суда (Raoul Coomans de Brachène (1881-1953)). Миролюбову и его адвокату пришлось находить знакомых Изенбека, которые бы подтвердили, что он намеревался оставить свои картины Юрию Петровичу, поэтому в его архиве хранятся декларации этих лиц [156]. Как там Миролюбов об Изенбеке писал? "Лаконичный, скрытный и недоверчивый" [159]? Ходил и вместо того, чтобы написать завещание, почему-то рассказывал людям, какие у него намерения. Кстати, почему-то речь только о картинах, но не о самой главной ценности. Ах да, он же хоть (по Миролюбову) и пил беспробудно, но за 20 лет даже по пьяни ни разу никому не проговорился.
Письмо А. Куру сентября 1953:
К сожалению, после смерти Изенбека, благодаря небрежности хранения имущества последнего куратором, дощьки исчезли. [127]
В чем виноват куратор? Непонятно. У него штатных охранников не было.
Письмо Миролюбова Куру 1954-55 года более подробно, и в нем уже речь не просто о халатности:
Дощьки, утверждаю, были у Изенбека! После его смерти ателье художника подверглось варварскому разграблению, и даже 3/4 его картин исчезли! Не говоря уже о "дощьках". Последние бесследно исчезли. То ли их истребил г. Валлейс, которого я подозреваю в краже картин, то ли взял адвокат Кооманс де Брашен, бывший куратором имущества под секвестром государства, не знаю. [86, с.122-126]
Что хозяин дома мог использовать их как дрова, допустимо. Но зачем юристу покоробленные почти полуметровые доски? Об исчезновении дощечек Юрий Петрович ничего особо знать и не мог, коль скоро после смерти Изенбека квартира была опечатана, а потом их просто нигде не оказалось. Ему оставалось догадываться. Но кое-какие детали все-таки всплыли и они довольно любопытны. В частности, это он первым заговорил о причастности к похищению немцев, пусть только гестаповцев, а не таинственной и грозной "Аненербе", с которой долго носился Асов. К этой версии Миролюбов пришел по долгом размышлении, уже в конце 1960-х, решив, видимо, что бельгийцы менее подходят на роль злодеев, чем потомки ненавидимого им историка немца Шлёцера:
"Дощьки Изенбека" пропали во время смерти художника или, может, изъяты гестапо вместе с 600 его картин. [195]
Однако на кой гестапо картины художника средней руки?
Поскольку переписка Миролюбова и его адвоката с бельгийскими судебными властями и другими корреспондентами по юридическим вопросам датируется 1941-1942 годами [156], можно предположить, что в 1942 решение было принято. То есть, за 6-7 месяцев. В самом деле, по сведениям, собранным Филипьевым, в марте 1942 г. нотариусу Маршак и адвокату "Раулю Кооманс де Брашен" Мировым Судьей поручено снятие печатей и составление описи имущества [190]. В 1968 хлопотливый Филипьев направил одного из своих информаторов, Крылатова, за сведениями. И получил ответ:
К счастью, нотариус разрешил на месте познакомиться с протоколом и описью имущества, оставленного Изенбеком. Свидетельствую: дощечки в протоколе не упомянуты. [201]
Ну, собственно, о чем и писал Миролюбов Куру в 1954-55:
Я "дощьек", после того как мне по завещанию передали ателье со всеми имевшимися еще в нем картинами, не нашел. О воровстве я подал жалобу, но без успеха! [86, с.122-126]
Только здесь почему-то звучит так, будто завещание было. Хотя, может, это он для краткости сформулировал. И что означает "жалоба"? Кому? На кого? Или он так заявление в полицию назвал... Ох, как сложно понимать его русский!
В книге 1960-х годов Миролюбов защищается от нападок критикана Лесного, расписывая свои невнятные подвиги:
Хранение имущества иностранного художника было крайне небрежным, а нам никак нельзя было поднимать дела, так как картинами "интересовался" немецкий чиновник-"гауляйтор" Юрий Войцеховский. Он требовал передачи ему картин. Мы спасли, что и как могли. "Дощек", однако, найти не смогли.
С. Лесной (д-р Парамонов, Австралия) нас в этом жестоко и несправедливо упрекал, но… во время немецкой оккупации Бельгии положение русских было шатким и можно было попросту исчезнуть, не оставив следа! Кто это понимает, тот поймет, в каких условиях мы смогли спасти хоть тень "Дощек" в виде их копии от руки. И то – счастье! Могло статься и так, что никакой копии и не было бы. [195]
Не ясно, как именно и что спасал Миролюбов. И все-таки он подавал жалобу или "не поднимал дела"? Не ясен и интерес ляйтера к картинам, которые по неизвестной причине воры брать не захотели. И опять не ясно, где же хранились бесценные копии текстов.
Юрий Львович Войцеховский был колоритной фигурой. Уроженец Российской империи, сын расстрелянного красными полковника, с 1921 проживал в отделившейся Польше. Одно из первых обвинений поступило от единомышленников по какому-то из многочисленных политических сообществ, в которые он всю жизнь охотно игрался. Соратники тогда недосчитались своих финансов, и, чтобы произвести на них благоприятное впечатление, Войцеховский напал на советского чиновника из торговой миссии. Отсидел, вынужден был выехать в Бельгию, где продолжил общественно-политическую активность, итогом которой было назначение на пост главы "Русского комитета самопомощи" в Брюсселе. Подконтрольный немцам Комитет для начала провел регистрацию всех русских эмигрантов. Те, кто не получал удостоверения и тем самым не считался русским беженцем, фактически были отданы на расправу немцам. Войцеховский по полной воспользовался своим положением [202]. Однако регистрация шла раньше, чем были вскрыты печати на мастерской Изенбека. Мог ли Войцеховский протянуть лапы к картинам? Ну... наверное мог и заинтересоваться. Спросить уже было невозможно, так как в сентябре 1944 горячего поклонника Гитлера шлепнули неизвестные.
Просидев тихо два года, в июне 1944 Миролюбов очнулся от спячки и начал искать дощечки. По недоступной мне логике поеденные древоточцами темные деревяшки он мечтал обнаружить в арт-галереях. Он разослал с десяток запросов в галереи, салоны, залы и другие художественные заведения Брюсселя, спрашивая о картинах и tablets (дощечках). На обороте одного из отрицательных ответов осенью 1953 приписал: "Из этих записей видно, что я искал пропавшие картины Изенбека, а главное Дощьки". [203; 204]
.
На этом как бы и всё, но внезапно появилась оригинальная версия пропажи, основанная на судьбе фотоснимков. Филипьев делает запись для себя в 1966:
Миролюбов признался однажды, что после смерти Изенбека, когда он получил уже изенбековское наследство, его жена-немка, и при том ярая нацистка-фанатичка, бросила в печь сделанные Изенбеком фотографии дощечек, заявила что русского мусора она не желает иметь в своей квартире. Это наводит на мысль, что такой же участи подверглись и полученные Ю. Миролюбовым дощечки, тем более, что они-то представляли в глазах фанатички-нацистки больший мусор, чем фотографии с них. [205]
Сам Миролюбов предложил Куру в 1953 версию случайности, выкинула в ходе уборки вместе с какими-то бумагами [157]. Однако и Кур, со ссылкой тоже на Миролюбова писал Филипьеву в 1967, что жена-немка в период оккупации сожгла фотографии, чтобы не иметь дома русский мусор [206].
Обе версии вызывают вопросы и сомнения. Но если уж действительно она хотела избавиться от русского духа, то надо было жечь не фото, а переписанные тексты, заодно и сочиненную мужем поэму про князя Святослава, книги Достоевского и прочее. Короче, печки бы не хватило! Но так думаю я, антивлесовец. Филипьев же, который был убежден, что дощечки существовали и их можно было уничтожить, сделал по-своему логичный вывод. Поэтому в 1973 он с горечью писал в газетной статье:
Однажды, будучи не в духе и еще накалившись, Миролюбов мне заявил: Оставляйте ваши надежды на то, что они еще найдутся, за этим порогом. Я наверное знаю, что они не найдутся, так как они уже не существуют. Разговор на эту тему пресекся, но мне и этого было достаточно. Я понял, что русским мусором для его жены были, прежде всего, сами дощечки. [61]
61. Филипьев П.Т. Статья "Плюсы и минусы" // газ. "Русская Жизнь". 10 и 13.03.1973.
67. Миролюбов Ю. Статья "Дощьки Изенбека" // журнал "Жар-Птица", март 1957.
86. Асов А.И. Ученые о Велесовой книге. М., 2023.
126. Миролюбов Ю.П. Русский языческий фольклор. Очерки быта и нравов. 1982. 312 с. (Год написания 1952.)
127. Письмо Ю.П. Миролюбова А. Куру, 26.09.1953 // журнал "Жар-Птица" январь 1954.
129. С. Лесной. История руссов в неизвращенном виде. Вып.6. Париж. 1957.
130. Миролюбов Ю. Заметка "Примечание к Дощечкам Изенбека". // журн. "Жар-Птица", сентябрь 1957.
146. Опубликованное письмо Ю. Миролюбова в Редакцию газеты "Новое Русское Слово". 21.04.1967.
153. Письмо Ю. Миролюбова А. Куру, 13.11.1953 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
156. Путеводитель. Том 7. Новые поступления. 1994–2019. М., Фонд "Связь Эпох", 2021. С.1005-1009.
158. Миролюбов Ю.П. По поводу одной старинной рукописи. (Неизвестно, была ли опубликована.) – ГАРФ, ф.10143, оп.47, архив Миролюбова, рулон 8.
159. Письмо Ю.П. Миролюбова С. Лесному, 16.06.1956 – С. Лесной. Влесова книга – языческая летопись доолеговской Руси. Виннипег, 1966.
163. Письмо Ю.П. Миролюбова С. Лесному, 11.11.1957 – Лесной С. Откуда ты, Русь? 1995. - по изданию S.Lesnoy "The originas of the Ancient ‘Russians’", Winnipeg, 1964.
187. "Документ №1", считается приложением к письму Ю.П. Миролюбова А.А. Куру от 26.09.1953, хотя на 5 страниц есть три прощания. – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
190. Филипьев П.Т. Статья "Прояснение горизонта" для газеты "Русская Жизнь", 03-04.1973 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
192. Письмо Ю.П. Миролюбова С. Ляшевскому, 15.09.1958 – Стефан Ляшевский. История христианства в Земле Русской с I по ХI в., Балтимор, 1967.
195. Миролюбов Ю.П. Славяно-русский фольклор. 1984. С.123-124. (Время написания конец 1960-х.)
197. Письмо Ю.П. Миролюбова А.А. Куру, 01-03.10.1957 – цит. по: Асов А.И. Ученые о Велесовой книге. М., 2023. С.76, 155-156.
198. Письмо Ю.П. Миролюбова А.А. Куру. Получено 13.02.1954 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
199. Филипьев П.Т. Письмо к редактору "Нового Русского Слова", 20.04.1967 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
200. Соколов П.Е. Статья "Трагедия" // газета "Русская Жизнь" 02.10.1973.
201. Письмо В.С. Крылатова П.Т. Филипьеву. Брюссель, 26.09.1968 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.
202. Coudenys W. Russian collaboration in Belgium during World War II The case of Jurij L. Vojcehovskij. Cahiers du monde russe, 43(2), 2002, pp. 479-514.
203. Запросы Миролюбова 20.06.1944 и записка 30.11.1953 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
204. Путеводитель. Том 7. Новые поступления, 1994–2019. М. Фонд «Связь Эпох», 2021. С. 990-994.
205. Филипьев П.Т. Заметки для памяти, 20 мая 1966 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
206. Письмо А.А. Кура П.Т. Филипьеву. Получено 28.06.1967. – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.