Август в Саянах — это не просто последний месяц лета. Это время, когда природа, словно чувствуя приближение долгого зимнего сна, начинает сжиматься, становиться плотнее и суровее.
Воздух, ещё недавно напоённый ароматом цветущего иван-чая, теперь горчит первыми предутренними заморозками.
А у Агафьи Карповны Лыковой наступала самая горячая пора — страда, от которой зависело, как она переживёт грядущую девятимесячную зиму.
Бабушка, которой шёл уже девятый десяток, крутилась на своем крохотном подворье, как заведённая.
Каждый день был расписан по минутам: едва занявшаяся зорька заставала её уже на ногах. Сначала — козам корм задать, пять белых кормилиц требовали её внимания первыми.
Потом — с коромыслом к реке, за студёной, прозрачной, как слеза, водой.
Потом — на огород, где картошка, капуста и репа, драгоценные и выстраданные, требовали прополки. Всё сама, от зари до зари. Предыдущий помощник, парень из города, не выдержал таёжного быта и уехал, оставив её один на один с надвигающейся стужей.
— Ничего, справлюсь, — бормотала она себе под нос, с усилием ворочая тяжёлое коромысло.
— Не первый год, не первая зима. Господь по силам испытание посылает.
Но в её глазах, обычно спокойных и уверенных, иногда мелькала тень усталости.
Одиночество в тайге — это не просто отсутствие собеседника. Это постоянное, ежесекундное напряжение всех физических и душевных сил, когда некому подставить плечо под падающее бревно, некому подать кружку воды, когда руки дрожат от усталости.
Именно поэтому появление гостей с «большой земли» было для неё не просто визитом, а настоящим праздником.
Но путь к её заимке в этом году стал для помощников настоящим испытанием, подвигом, который они запомнят на всю жизнь.
Группа волонтёров во главе с Виктором Непомнящим, директором заповедника «Хакасский», выдвинулась на внедорожниках ещё затемно.
Сначала дорога, если её можно было так назвать, была более-менее сносной — колейная грязь, кочки и лужи.
— Ничего, проедем, — бодро сказал за рулём молодой парень Андрей, пытаясь поддерживать дух команды.
— В прошлом году было не лучше.
Но чем дальше они углублялись в тайгу, тем страшнее становилась картина.
Летние ливни и снегопады прошлой зимы сделали своё чёрное дело. Дорогу, вернее, ту тропу, что они помнили, перекрывали гигантские завалы.
Огромные лиственницы и кедры, вывороченные с корнем ураганом, лежали грудой, словно спички, брошенные разгневанным великаном.
— Да тут и танк не пройдёт, — сдавленно выдохнул Андрей, заглушая мотор. Все вышли и в молчании уставились на непроходимую стену из древесины.
Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь назойливым жужжанием мошкары. Воздух был тяжёлым, влажным, пахлым гнилой хвоей и прелыми листьями.
— Что будем делать, Виктор? — спросила одна из девушек, Ольга, с тоской глядя на завал.
Непомнящий, человек бывалый, с каменным лицом осматривал преграду.
—Вариантов нет. Обходить пешком. Груз на себя. Дошли не все, кто хотел, — добавил он, имея в виду, что некоторые из запланированных помощников просто физически не смогли бы преодолеть этот путь.
Словно муравьи, принялись они разгружать машины. Продовольствие, инструменты, медикаменты, тёплые вещи для Агафьи Карповны — всё это теперь предстояло нести на своих плечах по непролазной тайге, через буреломы, болотца и горные распадки.
Рюкзаки врезались в плечи, ветки хлестали по лицам, ноги вязли в трясине. Прогресс двигался медленно, метр за метром, час за часом.
— А ведь она здесь одна, — сквозь зубы, превозмогая усталость, проговорил Андрей.
— И так, наверное, каждый раз, когда ей что-то нужно. Одна против этой... этой стихии.
Эта мысль придавала им сил. Они шли, потому что знали — в конце пути их ждёт не просто отшельница, а символ невероятной стойкости, живущий в условиях, которые городской человек с трудом может даже представить.
Когда уже в сумерках, измождённые, в потёртой до ниток одежде, они наконец вышли на знакомую поляну, из избушки навстречу им вышла Агафья Карповна.
В руках она держала горящий лучинку, и её свет дрожал на ветру, отражаясь в её влажных глазах.
— Идут, идут, родные, — прошептала она, и в голосе её слышались и радость, и облегчение, и какая-то детская беззащитность.
— Я уж думала, небось, дорогу замело... или медведь с пути сбил.
— Нет, Агафья Карповна, — устало улыбнулся Непомнящий, сбрасывая с плеч неподъёмный рюкзак.
— Дорогу не замело. Её, можно сказать, и вовсе не было. Пришли сквозь завалы.
— Ох, Господи, — качнула головой старица, подходя ближе и вглядываясь в их усталые, запылённые лица.
— Измаялись, пташки... Ну, заходите же в избу, грейтесь. Самоварчик я уже с утра поставила, ждала. Чайком горячим, травяным, вас попою.
И в эту минуту все лишения пути — и тяжёлые рюкзаки, и сбитые в кровь ноги, и страх заблудиться — показались им сущей мелочью.
Они дошли.
Они пробились.
Они принесли с собой не только гуманитарную помощь, но и самое главное — весть о том, что о ней помнят.
Что её одинокая свеча в таёжной глуши не погаснет, пока есть люди, готовые ради неё штурмовать гигантские завалы, воздвигнутые самой природой.