Слова нотариуса повисли в воздухе, густые и тягучие, как смола. Каждое слово — отдельный удар. «Гражданка Иванова завещала все свои денежные средства и ценные бумаги…» — я уже не слушала, смотря на ухоженные руки женщины напротив. Сиделка. «…а ее дочери, Анне, переходит в собственность загородный дом».
Дом. Старый, продуваемый всеми ветрами дом детства. Пыльные дороги, забор, требующий покраски, и яблони, которые давно не плодоносили. А ей — все. Квартира в городе, вклады, машина. Всё, что мама копила всю жизнь.
Горло сжал ком такой плотный, что я боялась сделать вдох. Предательство. Это было именно оно. Холодное, расчетливое. Мама, которую я навещала каждые выходные, для которой летела с другого конца города по первому звонку. И эта… эта женщина, которая лишь делала вид, что заботится. Наверняка она что-то подсыпала в чай. Или гипнотизировала. Или просто втерлась в доверие, пока я была занята работой.
Я посмотрела на нее. Лиза. Так ее звали. Она сидела, опустив глаза, сжимая в руках сумочку. Какая игра? Ждала, когда я взорвусь?
— Я буду оспаривать это в суде, — мой голос прозвучал хрипло и чужим. — Вы не получите ни копейки. Это мошенничество, и я это докажу.
Она лишь вздохнула и подняла на меня взгляд. В ее глазах не было торжества. Была… усталость. Глубокая, беспросветная.
— Аня, я ничего не просила, — тихо сказала она.
— Молчите! — я вскочила, чуть не опрокинув стул. — Не смейте так меня называть!
Я выбежала из конторы. Солнце светило слишком ярко. Люди спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, а моя — остановилась. Остановилась на слове «завещание».
Тайна завещания матери
Решение было железным: ехать в этот проклятый дом, собрать свои детские вещи и больше никогда туда не возвращаться. Пусть он рушится, пусть его съедает плесень. А пока — найти доказательства. Переписку, распечатки звонков, что угодно, что подтвердит влияние Лизы на маму.
Дом встретил меня гробовой тишиной и запахом пыли, трав и старого паркета. Таким он и был в моей памяти — немым свидетелем счастливого детства, которое теперь казалось обманом. Я прошла по комнатам. Всё было так, как будто мама просто вышла в магазин. Очки на тумбочке, недопитая чашка чая, раскрытая книга.
Я начала с маминой спальни. Перерыла все шкафы, все ящики. Ничего. Ни одной подозрительной записки, только старые счета и рецепты. Отчаяние накатывало волной. Может, все действительно бессмысленно? Может, мама и правда меня так… не любила?
В порыве злости я смахнула с полки шкафа стопку старого белья. И тогда я увидела его. Небольшую, потрепанную, кожаную папку. Старый дневник мамы. Я никогда не видела его раньше. Она всегда писала что-то в тетрадях, но эту папку прятала.
Сердце заколотилось. Вот оно. Ответ.
Я села на пол, прислонившись к кровати, и открыла первую страницу. Молодость мамы, ее встречи с отцом… Я листала, пока глаза не наполнялись слезами. И вот… дата, которая все изменила.
Что скрывал дневник
«Сегодня узнала страшную правду. У моего любимого, у отца моей дочери, есть другая семья. Вернее, была. Ребенок. Девочка. Ее мать умерла, и он… он платит, чтобы ее растили дальние родственники. Он умолял меня не разрушать нашу семью, не рассказывать Анечке. Говорит, что это была ошибка, мимолетная связь. А что я? Я — жена, мать. И должна хранить этот ужас в себе. Ради дочери. Но как жить с этим? Как смотреть на него?»
Я перевела дух. Мир перевернулся. Мой отец… образец честности и порядочности. У него был ребенок на стороне.
Я читала дальше, с каждым днем, с каждой записью. Мама описывала свою боль, свое одиночество. Как она простила его, но как это ее сломало. А потом, годы спустя, уже после смерти отца: «Узнала, что с Лизаветой случилась беда. Те «родственники» выгнали ее, забрав все деньги, что мы перечисляли. Она одна, без поддержки. Я видела ее фотографию. У нее его глаза. Те самые. Я не могу оставить ее. Это мой долг. Мой крест.»
Лизавета. Лиза.
Все пазлы сложились в единую, ужасающую картину. Это не мошенница. Это… сводная сестра. Дочь моего отца. И мама, вместо того чтобы ненавидеть ее, взяла ее под свое крыло. А я… я была слишком слепа, слишком поглощена своей жизнью, чтобы заметить, что в жизни мамы появился другой, очень важный для нее человек.
Я сидела на холодном полу, прижимая к груди дневник, и рыдала. Рыдала о маме, которая пронесла эту тайну через всю жизнь. Об отце, оказавшимся не тем, кем я его считала. О Лиза, которую лишили семьи дважды. И о себе — ослепленной, эгоистичной, готовой уничтожить последнее, что осталось от маминой доброты.
Неожиданная находка в доме
Дверной звонок вырвал меня из пучины отчаяния. Я не хотела никого видеть. Но он был настойчивым.
Я открыла. На пороге стояла Лиза. В руках она держала конверт.
— Я знала, что ты здесь, — тихо сказала она. — Я… я принесла тебе это. Я не могу этого принять.
Она протянула мне конверт. В нем была копия завещания и заявление об отказе от наследства в мою пользу. Все было уже подписано.
Я посмотрела на нее. По-настоящему. Впервые. И увидела в ее глазах ту самую боль и одиночество, которые мама описывала в дневнике. И его глаза. Папины глаза.
— Заходи, — прошептала я.
Мы сидели на кухне за старым деревянным столом, за которым когда-то ужинала наша семья. Между нами лежал мамин дневник.
— Я не знала, что ты в курсе, — начала я.
— Она сказала мне незадолго до… Ты не должна была узнать. Она не хотела, чтобы твоя память об отце была разрушена. Для нее это было важнее денег.
— А для тебя? — спросила я. — Ты все это время знала, что мы сестры, и молчала?
— Я обещала ей. И… я боялась. Боялась твоей реакции. Твоей ненависти. Ты была для нее всем, ее родной дочерью. А я — напоминанием о самом тяжелом периоде в ее жизни. Но она… она стала мне второй матерью.
Мы говорили долго. О маме. О том, какой сильной она была. О том, как она, сквозь свою боль, смогла найти в себе силы позаботиться о дочери человека, который ее предал.
Я взяла ее заявление об отказе и медленно, аккуратно, разорвала его пополам.
— Мама все сделала правильно, — сказала я, и в горле снова встал ком, но на этот раз — от прощения. — Она оставила деньги тебе, потому что у тебя никого нет. А мне она оставила дом. И… сестру.
Сейчас прошло уже полгода. Мы с Лизой не стали внезапно лучшими подругами. Слишком много лет потеряно, слишком много боли между нами. Но мы — семья. Мы приводим в порядок тот самый дом. Вместе красим забор, вместе высаживаем новые яблони.
Иногда мы сидим на веранде, пьем чай и вспоминаем маму. Каждую — свою. И я понимаю, что мама завещала мне не просто старые стены. Она завещала мне правду. Горькую, неудобную, но исцеляющую. И шанс — все начать заново. С чистого листа. С новой семьей.