За окном моего офиса на двадцать втором этаже медленно гасла вечерняя заря, окрашивая стеклянные фасады небоскребов в густые, почти чернильные тона. Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь ровным шепотом климат-контроля. Я смотрел на город, зажигающий первые огни, и чувствовал странное, выстраданное спокойствие. Отработанное, как руда. Я только что закрыл сложную сделку. Победа была горьковатой, как тёмный шоколад, но победа. Моя новая, отлаженная реальность.
На столе вибрировал личный телефон. На экране горело имя: «Тамара Ивановна». Я не видел его четыре года. С тех пор, как она, рыдая, но соглашаясь с дочерью, объясняла мне, что «так будет лучше для Настеньки, ей нужен цельный мир, а не метания».
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ канал
Я не стал сбрасывать. Пусть побренчит. Но звонок повторился, настойчиво, почти истерично. Внутри всё сжалось в старый, знакомый ком.
— Сергей? — голос был хриплым от слёз. — Это я… Тамара Ивановна.
— Я вас узнал, — сказал я нейтрально. — Чем могу помочь?
— Серёженька, ты слушаешь? Она вернулась… Лена… — её голос сорвался на шепот. — Уже полгода как здесь. Всё… всё рухнуло.
Я молчал, глядя, как в городе зажигаются окна — тысячи чужих жизней. Пусть говорит. Пусть выложит всё сама.
Она говорила обрывками, путаясь. История, как в плохом сериале, который я перестал смотреть, потому что знал развязку. «Принц» Лукас. Оказался не архитектором, а мелким менеджером с долгами. Деньги, полученные Леной за нашу долю в совместном бизнесе — те самые, что я отдал без борьбы, лишь бы поскорее всё закончить, — испарились за три года. Потом последний год начались ссоры. Потом — первый удар.
— Он её избивал, Серёжа! — выдохнула Тамара Ивановна, и в её голосе прорвался настоящий, животный ужас. — По лицу! А она с ребёнком на руках… Настеньку он в другую комнату запирал, чтобы не слышала…
Я сжал кулак, костяшки побелели. Представил Настю, мою девочку, за дверью. И тупая ярость закипела где-то глубоко, но я её тут же задавил. Не моё. Уже не моё.
— Она подала на развод, — всхлипывала теща. — Но деньги… Все потратил, продал её машину. У неё здоровье… После родов второго ребенка, от него, осложнения страшные. Врачи говорят, нужно дорогое лечение. Серёжа, нам не на что жить! Моя пенсия, твои алименты… мы же с голоду умрём!
Тут она замолчала, понимая, что подходит к главному. К самому циничному.
— Мы… мы хотим, чтобы ты… Вернись. Хоть как друг. Помоги. И с Настей пообщаешься. Она же тебя… она должна отца помнить.
Тихий, беззвучный смешок вырвался у меня.
— Помнить? — переспросил я. — Тамара Ивановна, четыре года назад ваша дочь, моя бывшая жена, сидела на диване и говорила, что Лукас — «её судьба», а на мой вопрос: «А что же Настя? Я буду с ней видеться?» — ответила: «Он против. Он считает, что у девочки должен быть один отец». Вы помните этот разговор? Вы стояли на кухне и плакали. Но согласились.
— Но он же угрожал! — взвыла она. — Он сказал, что если она будет с тобой общаться, он уедет один!
— И она выбрала его. А не право нашей дочери иметь отца. Она разрешила ему украсть у меня четыре года жизни моего ребёнка. А вы ей в этом помогли.
Пауза была тягучей и мерзкой, как болото.
— Серёженька, она может умереть… Врачи ничего не обещают…
— Умрет? — спросил я резко, холодно, вкладывая в этот вопрос всю накопившуюся горечь.
Она ахнула, как от пощечины.
— Сергей! Как ты можешь?! Это же Лена!
— Нет, Тамара Ивановна, — голос мой стал тихим и острым, как лезвие. — Это — женщина, которая четыре года назад сознательно уничтожила нашу семью, предала наши двенадцать лет, отняла у меня дочь и теперь, когда её новая сказка рассыпалась в прах, прислала маму просить деньги у «чужого дяди». Её проблемы со здоровьем вызывают у меня сожаление. Как к любому постороннему человеку. Но не более.
— Кровь не водой становится! Настя — твоя кровь!
«Кровь». Слово-крюк. Оно зацепилось где-то внутри. Я обернулся, взгляд упал на фотографию на столе. Я и трёхлетняя Настя в моих объятиях, все смеемся. Другой век. Другая жизнь.
— Настя уже четыре года как не моя кровь, — сказал я, и каждый звук давался с усилием. — Она — дочь Лены и Лукаса. По факту. По тому воспитанию, которое она получила. Если с Леной что-то случится, я приеду и заберу её. Свою дочь я выращу. Один. Но до того момента… Нет. Я не хочу их видеть. Особенно Лену. Помогать не буду.
— Но как же мы?.. — простонала она, и в голосе её послышалось не только отчаяние, но и укор. Вечный укор бывшему зятю, который не простил, не понял, не сжалился.
— Как-нибудь, — я уже взялся за ручку, чтобы положить трубку. — Вы же как-то эти четыре года без моего общения прожили. И я без вас. Скажите Лене, что она сделала свой выбор. А я сделал свой. Я его не меняю.
Я положил трубку. Тишина оглушила. Рука сама потянулась к интеркому.
— Максим, ты свободен? Зайди.
Через минуту в кабинет вошел мой партнер, высокий, улыбчивый, с вечной искоркой авантюризма в глазах.
— Босс, все в шоколаде? Слышал, ты «Вектор» прижал. Мои поздравления!
— Заканчивай, — отрезал я. — Две. Не разбавляй.
Он присвистнул, но, взглянув на моё лицо, умолк и пошёл к барной тумбе.
Я подошёл к окну. Город сиял в ночи, как брошенная на бархат россыпь бриллиантов. Я выпил виски залпом. Оно обожгло горло, но не смогло прогнать холод внутри.
— Проблемы? — осторожно спросил Максим.
— Бывшие, — коротко бросил я.
— А, всё ясно, — он вздохнул. — Деньги просят?
— И не только.
Я рассказал. Сжато, без эмоций. Как отчёт о проваленном проекте.
Максим слушал, хмурясь.
—Жесть, конечно. Циничные твари. Но… ребёнок-то тут при чем? Дочка. Она же не виновата.
— Она уже не моя дочь, Макс. Она — их продукт. Чужая девочка, которая когда-то называла меня папой. Видеть её… Видеть Лену сломленной… Мне будет больно. А я потратил четыре года, чтобы забыть, как болит.
— Понимаю, — он кивнул. — Но знаешь, что я думаю? Ты не боишься боли. Ты боишься снова почувствовать что-то. Ты выстроил эту… эту крепость из денег, успеха и баб. И теперь боишься, что один выстрел из прошлого её разрушит.
Я ничего не ответил. Он был прав. Но это не меняло дела.
Мы выпили ещё по одной. Когда Максим ушёл, я остался один. Стоял у окна и смотрел на город. На свою крепость. Она была прочной. Надежной. И до чертиков одинокой.
Решение было принято. Окончательно. Я не позволю им вломиться в мою новую жизнь с их старыми проблемами и покаяниями.
Но где-то очень глубоко, под слоями бетона и стали, шевельнулся крошечный, слабый огонёк. Не надежды. Нет. Любопытства. А что, если посмотреть в глаза той, чужой девочке? Увидеть в них хоть отблеск того, что было? Это было бы больно. Невыносимо. Почти как снова умереть.
Но, черт возьми, я ведь уже оживал однажды.
Подписывайтесь на мой ТЕЛЕГРАМ канал ⬇️