Граница, где леса говорили на языке знамен
Представьте себе край, где само понятие частной собственности рождалось не у нотариуса, а под топором, врезавшимся в дубовую кору. Курско-Белгородское порубежье XVII века не знало межевых столбов в нашем понимании. Здесь владение обозначали «знамена» — натесы на деревьях, рисунки, понятные только посвященным: сорочья лапка с коленцем, шеломец с откоски, тренога, чеботки, мотовило кверху рогами. В писцовых книгах Путивльского уезда эти знаки зарисовывали так же тщательно, как гербы знатных фамилий. Ибо бортный ухожей — лесное угодье для добычи дикого меда — был не промыслом даже, а основой существования. Мед и воск из путивльских и белгородских лесов отправляли прямо на Сытный двор государя в Москву и к высокопоставленным церковным иерархам. Пчелы не селились в хвойных чащах, поэтому ценность лиственных дубрав вдоль Донца, Ворсклы, Псла, Корени, Корочи и Нежеголи была колоссальной.
Леса эти в начале столетия занимали куда большие пространства, чем сегодня. Они служили не только медоварнями, но и естественными крепостями. В их непролазной чаще помещики устраивали тайники для имущества и людей — спасаясь от степных врагов, которые налетали внезапно, как саранча. Книга Большого чертежа фиксирует огромные лесные массивы: Болховы Бояраки в двадцати верстах от Белгорода, Пузацкий лес на стыке верховьев Сейма, Оскола и Оскольца, Погорелой лес между Ублей и Потуданью, Куколов лес между Осколом и Тихой Сосной, Юшковы баераки у верховьев Корени и Корочи. На Псле близ Суджи упоминается Борзжовский лес, на Сейме — Пузацкой. Даже в указе 1637 года царя Михаила Федоровича сказано: «река Тим и Кшенево место наполное лесов». По Сейму, Тускари, Рати, Свапе леса тянулись длинными полосами. Помещичьи селения и хутора лепились по течению рек, и эта лесистая защита была их главным щитом.
Земля, которую распахивали саблей
Хозяйство в Курском крае имело свою суровую специфику. Скотоводство и птицеводство процветали, о чем говорят Сборные книги столовых припасов: в Москву везли свиное мясо, сало, коровье масло, индейских и русских кур. Коневодство стояло на первом месте — лошадей постоянно собирали для полков, артиллерии, обоза. Из Хотмышска в 1649 году значительное число лошадей угнали в город Валки. Рыболовство было развито повсеместно: почти у каждого крупного помещика имелись свои ловли в реках, плесах и озерах, границы которых обозначали устья впадающих ручьев, речные заливы, холмы и овраги. Минеральные богатства использовали скупо — в Севском уезде в 1678 году сдавали в аренду ломки жернового камня, а в Белгородском и Курском уездах добывали горшечную глину.
Но главным документом, позволяющим заглянуть в повседневность среднего дворянина, остаются Курские выборные книги 1648 года. Присланные воеводой князем Иваном Лыковым, они содержат перепись детей боярских Обметского стана, назначенных к переводу в новый город Карпов. Здесь не сухие цифры, а живые судьбы. Козма Дмитриев Микулин, сын Евсей полутора лет, живут вместе. Хозяйство: две лошади, одна корова («самодруга»), трое овец, одна свинья («самопята» — с пятью поросятами), три копны ржи, десятина ржи в земле посеяна. Крестьян нет. Поместье — 60 четвертей. Фатей Андреев Ачкасов с двумя сыновьями восьми и шести лет: две лошади, корова, четверо овец, полосмины овса, двенадцать копен ржи, десять копен овса, полчетверти десятины ржи посеяно. Поместье — 110 четвертей. И уже четыре крестьянина мужского пола. Кузма Макаров сын Епишев, бездетный, с зятем и внуком Богданом: две лошади, корова («самадруга»), пятеро овец, трое свиней, три осмины ржи, полосмины овса, полосмины пшеницы. Поместье — 30 четвертей. И один бобыль Прокофей, чей сын Кузка «пошол в драгуны бегая».
Трое детей боярских — Петр Михайлов, Карп Лыков, Куприян Сидоров — вообще не имели поместья. Ни одной четверти. Но у всех троих были запасы хлеба и домашние животные. Значит, они арендовали землю или сидели на пустопорожних участках. Остальные 38 помещиков владели 1848 четвертями земли, средний размер поместья — чуть более 50 четвертей. Но вот что поразительно: около 90 процентов этой земли не распахивалась. Она оставалась под лесом, лугами, пустошами. На 38 семейств приходилось 582 головы домашнего скота — в среднем 15 на семью. Это было хозяйство выживания, где каждый клочок леса, каждая речная заводь имели цену.
Дворяне, которые пахали сами
В Путивльском уезде картина была еще более контрастной. Поселения располагались по рекам Сейму и Клевени, в лесистых привольных местах. На юге они занимали верхнее течение Хорола, Псла, Ворсклы, доходя до Северского Донца и Белгородского уезда. Число помещиков более чем в три раза превышало число их дворов — потому что многие жили в самом городе Путивле. На одного помещика в среднем приходился один крестьянский двор. Большинство не имело ни крестьян, ни бобылей. Они обрабатывали землю своими руками. И здесь, как и в Курском уезде, бортные ухожьи были главным подспорьем.
Писцовая книга 1628-1629 годов Петра Мусоргского и подьячего Гаврилы Федорова описывает поместные и вотчинные земли и бортные ухожьи в Подгородном стану и волостях Печерской, Колодецкой, Залуцкой, Биринской, Городецкой, Желвацкой и Немирской. Тысячи четвертей земли, разбитых на крошечные участки, сотни знамен, десятки споров о границах. И над всем этим — постоянный страх татарского набега.
Суджанский уезд в XVII веке был «Диким полем» — пустотой, которую предстояло заполнить. Город Суджу основали в 1664 году, первым воеводой стал Рагозин. В 1678 году в Судже числилось семьдесят девять детей боярских, но сколько из них владели крестьянами — неизвестно. Зато известны имена крупных военных начальников, получивших здесь гигантские наделы. Полковник Андрей Герасимович Кондратьев владел 119 083 десятинами в пределах нынешних Курской и Харьковской областей. Ротмистр Белгородского полка Семен Иванович Кнова в 1668 году выбил челобитную царю Алексею Михайловичу на «порозжие земли промеж больших лесов, поляна вокруг устья реки Мокрицкого Колодезя по речке по Пслу». Вся эта земля отошла ему в вечное владение «вместо Государева денежного жалованья». Оба они, Кондратьев и Кнова, впоследствии отдали часть своих угодий под монастыри — Суджанскую Предтечеву пустынь и Белогорский монастырь.
Писцовая и межевая книга села Поречного 1688 года показывает масштабы: за помещиками Михаилом Кудиновым с товарищами числилось 3192 чети и осмина в поле, сенных покосов 319 четей, под усадьбы 158 десятин, лесных угодий 227 десятин. Одно село — три тысячи четвертей. Это уже не мелкопоместная беднота, а настоящие земельные магнаты.
Карабин за верность
В 1637-1640 годах на южных рубежах развернулось грандиозное строительство. Стольники Андрей и Иван Бутурлины возводили укрепления на Изюмской и Калмиусской татарских сакмах. Работа кипела: везли железные снасти, пушки, хлебные запасы, деньги, деловцов. Между Халанским и Яблочным лесом, между Тихой Сосной и Осколом росли валы, надолобы, острожки. У Яблочного леса поставили большой острог и повели вал к реке Короче до Байдикова острожку. На реке Короче возник Красный город — будущая Короча. И одновременно Бутурлины проводили «прибор служилых людей»: верстали их землей, давали денежное жалованье. Корочанские дети боярские Фирс Филатов с товарищами сами просились служить по новому городу, и их челобитье приняли. Когда Бутурлина отозвали, его товарищ Савва Нарбеков продолжил верстать боярских детей в новую службу, наделяя их поместьями на реках Короче, Кореню и Осколу.
В 1644 году корочанский воевода Василий Петрович Апраксин получил царскую грамоту, которая подробно регламентировала, как верстать новоприборных. Самых лучших — из детей боярских — по 150 четвертей земли и пять рублей денег. Середней статьи — по 100 четвертей и четыре рубля. Вольных людей, чьи отцы сами не были детьми боярскими, — лучшим по 80 четвертей и три с полтиной, середним по 70 четвертей и три рубля. И каждого новика приводили к крестному целованию. А сверх того из Москвы прислали 29 карабинов «совсем пищальным строением» — роздали их под порукой, что не продадут и не заложат.
В 1642 году в Курске провели большую раздачу денежного жалованья. Система была продумана до мелочей. Тем, у кого поместья разорила татарская война, давали по десять рублей. Тем, кто сражался и не бежал с боя, — тоже по десять. У кого были крестьяне — по пять рублей. У кого крестьян не было — по шесть. У кого и поместья не было — семь. Вдовам и сиротам погибших — по восемь на семью. Оставшимся матерям, вдовам, сестрам — по пять. Всего 1130 человек получили 7315 рублей.
Иерархия щита
Курское дворянство в тот год представляло собой стройную пирамиду. На вершине — четверо выборных дворян: Воин Антипович Анненков (700 четвертей, 30 крестьянских дворов), Михаил Антипович Анненков (615 с половиной, 20 дворов), Петр Иванович Анненков (310, 19 дворов), Кузьма Богданович Виденьев (230, 10 дворов). Они выводили на службу вооруженных людей: у Воина Анненкова — два человека на конях с пищалями, два человека на мерине с простым конем, один человек в коше с пищалью. Девятнадцать дворовых детей боярских имели оклады от 550 до 250 четвертей, но некоторые вообще без крестьян, а один — всего с 9 четвертями. Основная масса — 731 городовой сын боярский — имела оклады от 500 до 70 четвертей. Большинство из них не владело ни одним крестьянским двором.
Новиков верстанья Ивана Бутурлина 1639 года насчитывалось 202 человека, с окладами от 200 до 70 четвертей. Новики, верстанные в Москве в 1642 году, — девять человек, с окладами от 250 до 70. Были и те, кого не смогли найти в списках: 29 «несысканных», 12 верстанных в 1636 году, 21 записанный в неверстанные, 66 прописных (пропущенных в московском списке). Двадцать человек служили с отцовских поместий без собственного оклада. Вдовам и детям погибших в татарских и черкасских боях выдали деньги — 35 семей. Шестнадцать детей умерших, побитых и полоненных остались без отцов. Восемнадцать ушли в другие города: Хотмышск, Орел, Рыльск, Вольный, Корочу, Чугуев, Яблонов, даже в московские стрельцы.
Когда степь приходила за данью
Но ни оклады, ни карабины, ни каменные крепости не могли полностью защитить от главного бедствия — полона. Каждый татарский набег сопровождался уводом в рабство. В 1646 году после прихода крымских царевичей подсчитали потери в Курском, Рыльском и Путивльском уездах. Тридцать четыре дворянских семейства были разорены: старики, малолетние, женщины, девушки — всех уводили в степь. За ними — крестьян с семьями. Тридцать четыре поместья дымились в развалинах.
В Путивльском уезде в 1659 году воры-черкасы и татары «побили и в полон взяли» крестьян Михаила и Федора Барсуковых из деревни Мишутиной: одного «ссекли», другого увели. У Федора Черепова на речке Терну в деревне Череповке взяли четверых крестьян с женами и детьми, плюс 170 голов волов и коров. Севская записная книга 1662 года полна таких же сухих, леденящих кровь записей.
В 1645 году татары напали на Белгородский и Корочанский уезды. Детей боярских Самойлу Сапелина и Григория Жилина взяли в плен. Сапелин с товарищем Петром Комарицким ехали в разъезде впереди отряда у деревни Стариковой. Татары напали внезапно, обоих изранили саблями и взяли. Жилина схватили чуть позже. Два дня и две ночи татары гнали пленных, убитых своих везли с собой, а на третьи сутки сбросили в овраги. На Донце на татар напали литовские черкасы под началом Грицько Торского. Сапелина и Жилина отбили, дали лодку, на которой те доплыли до Святогорского монастыря. Там они пролежали две с половиной недели с ранами, «разъеденными червями». Из Корочи за ними прислали станицу детей боярских и вернули на родину. На допросе оба передали слова татар, говоривших по-русски: «Ныне у вас царь новый, и нам ныне на Государевы украйны ходить вольно, и мы будем нынешнего лета воевать Государевы украйны большими людьми».
Атаман Ивашка Каторжный попал в плен под Белгородом на Северском Донце. Его ранили, взяли, продали в Турцию, в Константинополь. Двенадцать лет он пробыл в рабстве, потом с товарищами напал на стражу, бежал в Россию, был избран атаманом села Старикова. В его отсутствие татары увели жену и детей, продали в Азов. Жену он выкупил, дети остались. Белгородский дворянин Семен Григорьевич Черемисинов провел в плену десять лет. Таковы были судьбы.
Выкуп как государственное дело
Россия не бросала своих. Полоняничный сбор взимался ежегодно со всех сословий. Служилые люди платили по две деньги, помещичьи и дворцовые крестьяне — по четыре. Согласно Уложению царя Алексея Михайловича, выкуп пленных назывался «общая милостыня», а уклоняющихся от него предостерегали словами праведного Еноха: «Не пощадите злата и серебра брата ради, но искупите его». За дворян и детей боярских, взятых в плен на бою, давали по 20 рублей со 100 четвертей поместной земли. То есть в Курско-Белгородском крае выкупная сумма колебалась от 40 рублей (с 200 четвертей) до 100 (с 500). Если же дворянина захватили не на службе — по 5 рублей со 100 четвертей.
Вернувшимся из плена возвращали поместье и добавляли земли «за выход». Корочанину Даниле Шевелеву, вышедшему из татарского плена в 1646 году, к прежним 200 четвертям прибавили 50, а к пяти рублям жалованья — еще три. Раненых лечили бесплатно государевы лекари. Жены долго отсутствующих пленников имели право вступать во второй брак. Иные, вернувшись, не находили ни жен, ни имущества.
В 1681-1682 годах состоялся большой размен полоняников. Боярин Петр Хованский с товарищами выступил из Курска в Переволочну. Заготовили меды и вина «про разменного мурзу и татар». На месте разнеслись слухи, что татары хотят воевать русские города. Русские послы потребовали от крымских послов шерти (клятвы), что они не будут нападать. Клятву принесли. Пленных обменяли.
Последний кошмар 1680 года
В январе 1680 года Курско-Белгородский край пережил страшный погром. В Белгороде и уезде побили, сожгли и взяли в плен 471 мужчину и 368 женщин. Тридцать человек сгорели в погребе. У помещиков захватили 45 крестьян и дворовых. Детей от грудных младенцев до пятнадцати лет пострадало 294: 28 мальчиков и 42 девочки сгорели в огне. Татары угнали 683 лошади, 820 коров и волов, 2250 овец, 112 коз. Сожгли шесть помещичьих дворов, 170 копен хлеба в скирдах, 20 четей обмолоченного зерна. В Хотмышском уезде взяли в плен 200 служилых и других людей с женами и детьми, 19 человек сожгли в избах. У помещиков увели 63 крестьян, 180 лошадей, 207 коров, двух быков, 653 овцы, 12 коз. Всего по городам Белгородского полка за один год взяли, побили и сожгли 3258 человек всяких чинов, угнали 24193 головы скота, 4828 ульев с пчелами, сожгли четыре церкви, 688 дворов, четыре мельницы, восемь хуторов. Не стало 6984 четвертей молоченого хлеба, 10385 копен немолоченого, 1571 воза сена.
Царь Федор Алексеевич велел воеводе Петру Хованскому послать дворянина с подьячим во все пострадавшие города и уезды, переписать все несчастья и прислать книги в Москву. Так появились полоняничные книги — сухой казенный учет людского горя. Историк Николай Костомаров писал об этих чертах: они «чрезвычайно живые, правдивые, драгоценные для истории».
Служба как удел
Дворяне Курского края несли двойную службу — полковую и осадную. Полковые выступали в походы, осадные оставались в городе, составляли гарнизон. Некоторые были пешими — не могли снарядить коня. Их оклады не поднимались выше 20 четвертей, денежного жалованья не давали. Когда они поправлялись, их снова зачисляли в полковую службу. За проступки штрафовали уменьшением окладов. Не явившиеся на смотр исключались из службы. Недоросли получали льготу — пользовались поместным окладом после умершего отца, а по достижении пятнадцати лет должны были являться на службу. За престарелого отца мог служить сын, за дядю — племянник.
В Курске в конце века существовал Разрядный Шатер — учреждение, ведавшее комплектованием дворян на службу. Им заведовал стольник Юрий Степанович Нелединский-Мелецкий «с товарищи». Сюда писали все воеводы края. Высшим же органом был Разрядный приказ в Москве — он управлял всем служилым сословием, придворным, военным и гражданским, обнародовал распоряжения государя и Боярской думы.
В царствование Федора Алексеевича службу упорядочили. В 1677 году велели пересмотреть всех дворян и взять сказки, сколько за кем крестьянских дворов. В 1678-м определили: у кого менее 23 дворов — служить в рейтарах с жалованьем 24 рубля в год, с вычетом по рублю с каждого крестьянского двора. Пустоместных — без жалованья. У кого более 24 дворов — служить полковую службу «с городом». Недорослям под страхом наказания приказывали записываться на службу. Но в Курском крае этот указ имел меньшее значение — здесь непрерывная боевая служба была уже нравственным долгом чести.
Награда за кровь
За Чигиринский поход и «Чигиринское осадное сиденье» дворяне получали земельные и денежные придачи. Курчанин Софон Васильевич Шумаков к своим 330 четвертям и 16 рублям получил 100 четвертей и 10 рублей. Староосколец Федот Иевлевич Орлов получил 100 четвертей. А самые заслуженные удостаивались превращения поместья в вотчину — наследственную собственность. В жалованных грамотах писали: «за многую его службу, что он во время настоящие с салтаном турским и ханом крымским войны… жалуем, милостиво похваляя тое его службу, промыслы и храбрость, в роды и роды с поместного его окладу… из его поместья… в вотчину».
Путивлец Иван Богданович Шечков получил такую грамоту в 1680 году. В ней перечислялись его заслуги в войне, которая «с обоих сторон прекратилась и учинено перемирие на двадцать лет». Ему пожаловали 164 четверти из поместья в вотчину — село Корыжи и деревню Любимовку в Путивльском уезде, «что было дикое поле и распашная земля в дуброве Песках». В той вотчине оказалось пашни 205 четвертей — на 41 четверть больше положенного, но и теми перехожими четвертями велено было владеть. Грамота заканчивалась словами: «чтобы впредь на его службы смотря дети его и внучата и правнучата и кто по нем роду его будет, так же за веру христианскую и за святые Божии церкви и за Нас Великих Государей и за свое отечество стояли крепко и мужественно». Такие же грамоты получили Марк Аврамович Шетохин, Нифонт Афанасьевич Ачкасов, Андрей Щекин, Истома Денисьевич Кривцов, Мирон Никитич Пузанов, Алексей Прокофьевич Артюхов, Игнатей Федорович Кулешов, Дмитрий Яковлевич Суковкин (последнему с оклада в 740 четвертей — 148 четвертей в вотчину), Федор Григорьевич Вощинин (с 1000 четвертей — 200 в вотчину), Иван и Василий Андреевичи Череповы, Иван Никитич Мосалов, Василий Михайлович Похвиснев (с 870 четвертей — 174 в вотчину), Иван Карнеевич Ширков и многие другие.
В 1678 году вышел указ о продаже за долги: «мимо истцов и родственников, сторонним людем того поместья не продавать». Так оберегались интересы рода. В 1679-м постановили: кто подарит родовую или выслуженную вотчину в чужой род, те вотчины не справливать, а отдавать сыновьям или внучатам. Если детей нет — дочерям. Родственник мог выкупить вотчину по оценке.
Конец местничества и начало родословных
Царь Федор Алексеевич отменил местничество — древний обычай, при котором назначение на должности зависело от знатности рода, а не от личных заслуг. И повелел завести родословную книгу дворянским родам, разделив ее на четыре части. В первую вносили знатные и честные роды, а также дворян, занимавших должности при Иване Грозном. Во вторую — служивших при Михаиле Федоровиче и при нем, Федоре Алексеевиче. В третью — дворян средней и меньшей статьи. В четвертую — тех, кто был записан из нижних чинов за службу отцов или свою. Так появилась «Бархатная книга» 1680 года, куда вошли и многие роды Курского края.
В правление царевны Софьи в 1685 году вышел указ: губные дела, которые раньше ведали воеводы, передать губным старостам, избираемым из дворян. «Разбойные и убийственные и татийные и всякие губные дела ведать им по-прежнему, а воеводам тех дел не ведать». Уголовный суд в важнейших делах вручался дворянству.
Тени прошлого на черноземе
В 1683 году рыльские и путивльские помещики столкнулись с новой угрозой: черкасы — малороссийские выходцы — захотели селиться на их землях по реке Снагости. Помещики подали челобитную. Возникло целое дело в Разряде. Воевода Шеин послал на Снагость курчанина Уколова для досмотра. В итоге черкасам отказали, велели селиться в других городах — Полатове, Царе-Борисове, между Валуйкой и Коломаком. В царской грамоте пояснялось: «новоприхожих заднепровских малороссийских жителей городами селами и деревнями строить промеж городов, которые за чертою, а промеж тех городов, которые в черте, земель и всяких угодий на селитьбу без указу и без грамот не давать».
Так помещики отстояли свои земли. Но главную битву — за само существование на этой проклятой и благословенной земле — они вели каждый день. Их история не знала балов и придворных интриг. Она знала только одно: степь, лес, конь, сабля, плуг и бесконечный, изнуряющий страх за детей, которых в любую минуту могли увести в рабство. И все же они остались. Они распахали Дикое поле. Они построили города. Они создали черноземную житницу России, заплатив за нее своей кровью и кровью своих семей. И когда вы едете через Курскую область и видите бескрайние поля пшеницы, помните: каждое зерно здесь проросло сквозь пепел сожженных усадеб и слезы полонянок, возвращавшихся из крымских улусов через десятилетия. Это их земля. Это их наследие.