— …ага, надеюсь, я управлюсь хотя бы за неделю. Здесь столько барахла, просто капец! Да, да, всё, что было нажито… ладно, давай, надеюсь, не задохнусь тут под хламом десятилетий!
Лика устало вздохнула и отбросила телефон на диван. Привычным жестом потёрла горло, последнее время она постоянно ощущала неприятное жжение, будто проглотила что-то твёрдое и колючее. Медленно, как-то неохотно с лица девушки сползла шутливая улыбка, Лика обвела тяжёлым взглядом распахнутые шкафы: они казались выпотрошенными, а вещи, разбросанные повсюду, напоминали их вынутые, раскуроченные внутренности. Лика передёрнула плечами и, включив погромче РетроFM на старом магнитофоне, достала мусорный мешок.
Матери не стало полгода назад. Лика знала, что это случилось здесь, в этой квартире, вон в той дальней комнате, маминой комнате. Лика была здесь, когда тело выносили. Она всё видела. Но ей казалось, будто воспоминания эти были написаны на меловой доске и кто-то стёр их сухой тряпкой. Будто кто-то рассказал Лике всё, что случилось, пересказал, как неинтересный фильм, и Лика на самом деле не была его главной героиней. Всего лишь слушательницей.
Лика не любила эту квартиру. Она не могла ночевать здесь одна, ей всё время хотелось обернуться, и она никогда не выключала свет. Особенно там, в дальней комнате, маминой комнате.
Лика жила в этой квартире восемнадцать лет. И здесь всё было такое привычное, такое знакомое, и такое… такое не такое. В своей маленькой комнате она делала домашку, целовалась с парнем, рыдала ночами в подушку, в гостиной смотрела телик, пока мама вязала плед, на кухне пила чай и ела мамины отбивные, в маминой комнате… в той дальней комнате она тайком искала подарки на дни рождения и примеряла мамины цацки. Лика не любила эту квартиру. Потому что теперь, когда не стало ни матери, ни отца, когда осталась она одна, Лика, в этой большой пустой квартире, Лика больше не чувствовала, что это — её дом.
Пахло пылью. В районе ключиц снова защекотало, Лика потёрла шею и распахнула антресоли. Пошатываясь на стремянке, она с тоской воззрилась на пирамиду баночек с вареньями, соленьями, аджикой, лечо и бог знает чем ещё.
— Ну вот, допустим, варенье и компоты я заберу. А с остальным что?.. — Лика доставала сверху баночку за баночкой и вслух размышляла. Она это всё не ест. Она сто раз говорила маме, чтобы та не делала столько закруток. Каждый год в конце августа дом наполнялся запахами томлёных овощей и сахарно-ягодного сиропа. На кухне становилось душно и жарко, и мама была похожа на колдунью, которая варит дымящееся волшебное зелье в цветных кастрюльках. Лика нахмурилась, слезла со стремянки и принялась составлять банки в картонную коробку.
— Дочь, помоги. Мне же неудобно одной!
Лика резко дёрнулась и обернулась. Послышалось?.. Старая лесенка, когда-то давно облитая краской, была пуста.
Если мать готовила свои закрутки, то спустя пару дней неизменно наступал момент, когда они вместе с Ликой принимались ставить их на антресоли. Мать вскарабкивалась на шаткую стремянку, а снизу Лика подавала ей банки. Мама обычно всегда ворчала, но потом они вместе садились пить чай и есть пенку от клубничного варенья.
Лика в очередной раз спустилась со стремянки и поставила в коробку баночку с солёными огурцами. Опустевшие антресоли напоминали голодный беззубый рот, Лика поспешно захлопнула дверцы и присела на диван. Пел магнитофон. Это было хорошо: гораздо лучше, чем слышать голоса из воспоминаний.
***
Лика лежала на потёртом зелёном диванчике в своей старой комнате и смотрела, как кружится разноцветный бумажный журавлик, подвешенный на бра. Она не помнила, когда сделала его, но почему-то он был такой чудесный, что хотелось лежать не шевелясь много часов, периодически раскачивая его пальчиком. Лике казалось, что, когда пройдут эти много часов, она снова услышит с кухни запах маминых отбивных. И, оглядевшись, не увидит, как вся их маленькая семейная жизнь упаковывается в мусорные мешки и картонные коробки.
На груди у Лики лежала старая книжка про барона Мюнхгаузена. Лика смотрела на бумажного журавлика.
— Эй, пап, ты неправильно читаешь! Ты это всё придумал!
Лика вздрогнула и подскочила, опрокинув книжку на пол. Глянула на окно. Открыто. Наверное, оттуда голоса…
Лика отвернулась и встретилась взглядом со своим растерянным отражением. Прямо напротив дивана стоял шкаф-купе с зеркальными дверьми. Лика медленно подошла ближе. Зеркало было странно мутным, наверное, запылилось за столько времени. Лика схватила какую-то тряпку и принялась остервенело тереть стекло. Это просто мутное стекло. Мутное стекло, мутное стекло, мутное стекло…
Маленькая босоногая Лика хохотала, выхватывая из рук у отца книжку. Она уже и сама хорошо читала, но совместное чтение на ночь было их с папой маленькой традицией. Они сидели вместе на зелёном диванчике, папа обнимал её, а Лика ёрзала, то и дело задевая кудрявой макушкой разноцветного бумажного журавлика на верёвочке.
— Ага, но как я рассказываю — интереснее! — отец улыбнулся.
— Ну пап! — Лика всплеснула маленькими ручками и боднула его головой в бок. Папа обхватил Лику и прижался щекой к её щеке.
— Колючий!
Лика отвернулась и несколько раз моргнула, сжимая в руках тряпку. Бумажный журавлик медленно покачивался над пустым диваном. В соседней комнате пел магнитофон. Наверное, нужно было принести его сюда. Наверное, его было слишком плохо слышно, и поэтому воспоминания становились такими громкими.
***
В той дальней комнате была кладовка. Сколько себя помнила, Лика терпеть её не могла, она была пугающе черной и мрачной, и Лике вечно казалось, что из глубины на неё смотрит нечто. Ночью, пробегая мимо комнаты на кухню, Лика старалась не оборачиваться и при случае закрывать дверь.
А потом мама… мама в этой чертовой кладовке… Лике хотелось сжечь эту мерзкую комнатушку или затопить, забетонировать дверь, всё что угодно, лишь бы больше не видеть эту мглу, которая поглотила её маму, затянула к себе, оставив только оболочку. Только грузное, осунувшееся тело.
Лика считала, эта темнота во всём виновата. Лике хотелось верить, что кто-то был виноват.
Лика оставила эту комнату напоследок. Она принесла магнитофон, поболтала с подругой по телефону и потом резко, одним движением, вывалила из шкафа мамину одежду. Она пахла мамой. Лика зажмурилась и задержала дыхание. Аромат обволакивал, он обманывал, он источал отвратительное, лживое, болезненное чувство близости, ощущение того, что мама рядом. Просто только что вышла в другую комнату, и шлейф её аромата всё ещё остался в воздухе.
Лика протяжно выдохнула и принялась складывать вещи матери в большой мешок.
Спустя несколько часов Лика сидела на полу, а над ней возвышались огромные чёрные мешки, набитые мамиными вещами. Мешки мерзко пахли пластиком, резкий химический запах неприятно щекотал ноздри, и Лика никак не могла к нему привыкнуть. На коленях у неё лежали фотографии — старые снимки, они были аккуратно сложены в деревянную шкатулку. Шкатулку Лика нашла в шкафу, бережно укрытую стопкой колючих шерстяных свитеров. Раньше в этой шкатулке хранилось мамино золото, теперь — только маленький почерневший крестик, россыпь булавок и эти фото.
Коричневая сепия, на ней молодые, влюбленные, счастливые мама с папой танцуют на своей свадьбе. Полароидный снимок уставшей, но улыбающейся мамы и сияющего папы, который держит на руках большой розовый свёрток. Снимок с «мыльницы», где кудрявая девочка лет девяти хохочет, сидя на плечах у отца и обнимая новую плюшевую игрушку. Повзрослевшие загоревшие родители целуются на пляже, застигнутые врасплох чьей-то камерой.
С того дня, как мамино тело вынесли из этой комнаты, Лика не плакала. Слёзы застряли где-то в горле, давили, мешались, будто Лика проглотила скомканную бумагу. Лика хотела плакать, но не могла. И сейчас не плакала. Просто тихо, сухо всхлипывала, чувствуя, как воздух предательски не хочет поступать в лёгкие, застревая в этом колючем комке.
— А когда мама придёт?
Лика вскинула голову. В дверях кладовой стояла кудрявая девочка лет пяти и прижимала к груди пушистую плюшевую собаку. Лика смотрела на маленькую себя и дрожала, дрожала всем телом, дрожала даже изнутри, ей казалось, что её сердце тоже дрожит, дрожит её каждая частичка. Маленькая Лика была растеряна и напугана. Нижняя губа у неё тряслась, казалось, она вот-вот заплачет.
— Где папа? Я хочу к маме и папе! — девочка уткнулась в свою игрушку и тихонько захныкала. Лике стало невыносимо жаль её, детский страх и боль захлестнули так сильно, что собственная паническая дрожь резко отступила, Лика дёрнулась к ребёнку, обхватила её тонкие вздрагивающие плечики, и вдруг сухой комок непролитых слёз, что полгода скрёбся у Лики внутри, разорвался. Лика заплакала. Они плакали вместе с этой маленькой девочкой, рыдали навзрыд, сползли на пол, продолжая плакать громко и безутешно, так, как могут плакать только дети, оставшиеся совсем одни.
— Лика, они не придут. Они не виноваты, милая, но они… они не придут. Так случилось. Но они любят тебя. Всегда любили и будут любить… — Лика шептала маленькой себе эти слова, барахтаясь в бесконечной, огромной, как море, боли. Лике казалось, она тонет. Но рядом была маленькая девочка, которой было страшнее стократно. Лике нужно было поддержать её, даже если ей самой сейчас хотелось выть. — Но я всегда буду рядом, слышишь? Буду рядом… я всегда буду с тобой. Ты не будешь одна, Лика. Ты никогда не будешь одна…
— Мне страшно! Хочу к маме! Ты врёшь!
— Нет, милая, нет… тише… мне тоже страшно. Но я… Я буду беречь тебя…
И буду беречь себя, подумала Лика, вытирая с заплаканного детского личика слёзы. Боль будет всегда. Но Лике необходимо найти способ из неё выплыть.
На плечи невесомо опустились две тёплые ладони. Лика обернулась. Родители стояли за её спиной, улыбались. Маленькая Лика, вывернувшись из объятий, подскочила к маме с папой и, не переставая плакать, прижалась к ним. Она что-то горячо шептала, размазывая по щекам слёзы. Родители улыбались и молча кивали, поглядывая на взрослую Лику. Лика вглядывалась жадно в их лица, тянулась, чувствуя, как медленно слабеет всё тело, а голова становится всё тяжелее и тяжелее. Мама с папой крепко держали за руки маленькую дочь, улыбались, их лица бледнели и отдалялись, а Лика всё шептала и шептала, что хочет к ним...
Лика вынырнула из сна, словно из омута с холодной водой. Сердце колотилось как сумасшедшее. За окном было темно, что-то мурлыкал старый магнитофон, а она лежала на полу, свернувшись клубочком и прижимая к себе старые фотографии. Глаза щипало, на щеках застыли солёные дорожки от слёз, она чувствовала себя уставшей и разбитой. Трезвонил телефон, кто-то настойчиво пытался ей дозвониться.
В голове стояла странная лёгкая пустота. Что-то изменилось, но Лика никак не могла понять что. Она осторожно провела рукой по щеке, по подбородку и горлу. Замерла. Лика глубоко вздохнула и выдохнула.
Теперь она снова могла плакать. Теперь она снова могла дышать.
Автор: Полина Стягова
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ