Прошла целая неделя. Слово «как-нибудь» повисло между ними, словно несыгранный аккорд. Их встречи в библиотеке продолжались, но воздух теперь наполнялся невысказанными словами. Они обсуждали стадии психосоциального развития Эриксона с новой, почти театральной напряжённостью, словно понятия «близость против изоляции» были не научными абстракциями, а минными полями, которые они осторожно размечали.
Вера ловила себя на том, что наблюдает за руками Романа, когда он перелистывал страницы книги. Это были большие, сильные руки с немного выступающими костяшками и едва заметным светлым шрамом на тыльной стороне правой ладони. Это были руки: спокойно разруливавшие конфликт, сжимавшиеся в кулаки для бокса, заваривавшие крепкий чай. Вера представила эти руки не сжатыми в кулаки, а застывшими в танцевальной позе, и эта мысль была настолько неуместной, что ей захотелось рассмеяться. В груди возникло нервное ощущение. В груди что-то затрепетало…
Приглашение возникло в её сознании не как осознанное решение, а как импульс, просочившийся через страхи. Это случилось в среду. Они выходили из университетских ворот. Небо было сиреневого оттенка, а резкий ветер проносился по улице, дёргая их за пальто. Вера только что пришла из студии. Танцевальная сумка висела через плечо и являясь осязаемым напоминанием о мире, который только что покинула.
— Ром, — произнесла она, и ветер чуть не унёс её слова прочь.
Он остановился и повернулся, его тело заслонило самый сильный порыв ветра.
— Да?
Она вцепилась в ремешок сумки, костяшки пальцев побелели. Слова казались опасными на языке, словно она выпускала птицу, которая могла никогда не вернуться. Как и в других стрессовых ситуациях, Вере начало казаться, что она покидает свое тело. Становится сторонним наблюдателем. Но не в этот раз. Она сама не поняла, как это у нее получилось, но Вера смогла остаться в себе. Остаться собой. Это был ее момент, который она хотела прочувствовать.
— Студия, где я занимаюсь танцами… она свободна в ближайший час. Я собиралась выучить новые движения…. — Она быстро вдохнула, сердце колотилось. — Ты говорил, что хотел бы посмотреть. Если… если ты не занят.
Она постаралась преподнести это как случайное предложение, будто пришедшее в голову в последний момент, но усилие, затраченное на показное безразличие, было огромным. Вере чувствовала, что она будто птица, которая сейчас вылетит из клетки собственного тела. Она приготовилась к вежливому отказу, к тому лёгкому дискомфорту, который позволил бы ей отступить обратно в зону безопасности. Закрыть свою клетку.
Роман молчал долгое время, не сводя с неё взгляда. Ветер трепал его тёмные волосы. Казалось, он взвешивает её просьбу не как социальное обязательство, а как важный шаг, словно оценивает сложный психологический профиль.
— Я не занят, — произнёс он наконец ровным голосом. — Я хочу
***.
Дорога до студии прошла в молчании, вой ветра заполнял пространство, где могла бы завязаться беседа. В голове Веры роились мысли. Что она делает? Это было её убежище, единственное место, где её тело принадлежало только ей, где она не была жертвой или студенткой, где она становилась просто сосудом для движения. Пригласить его сюда — всё равно что обнажить самую незащищённую часть себя.
Студия располагалась на втором этаже старого здания с скрипучей кованой лестницей. Она отперла дверь, и их окутал знакомый запах: канифоли, тёплого дерева и едва уловимый чистый аромат влажных салфеток, которыми протирали балетные станки.
Помещение было просторным и светлым, с высоким сводчатым потолком. Одна стена представляла собой сплошное зеркало, отражающее серый свет из высоких окон, выходящих на север. Противоположная стена была украшена гладким деревянным станком. Пол был пружинящим, специально рассчитанным на вес танцора, а его тёмная, исцарапанная поверхность свидетельствовала о годах усердной работы.
— Можешь… сесть там, — сказала Вера, указывая на небольшую скамейку у двери. Это было максимально удалённое от танцевального пространства место. Ей нужно было это расстояние.
Роман кивнул и сел, поставив спортивную сумку у ног. Он не сутулился и не ёрзал. Просто сидел, положив руки на колени, с уважительной и спокойной осанкой. Он старался быть незаметным, не навязчивым. Словно статуя. Памятник. «…будто встречалась с памятником…» на ум пришли слова Лены.
Вера прошла в центр комнаты, стоя к нему спиной. В зеркале она видела его отражение — молчаливую фигуру. Она сняла ботинки и верхнюю одежду, обнажив простое чёрное трико и колготки. Этот момент являлся проявлением глубокой уязвимости, и она почувствовала, прилив застенчивости, настолько острой, что это было почти болезненно. Но она не смотрела на него. Она смотрела на своё отражение.
Она подключила телефон к небольшой стереосистеме. Помещение наполнилось вступительными нотами произведения из «Ромео и Джульетты» Прокофьева — не знаменитой темой балкона, а более мрачным, сложным фрагментом, полным тоски и предчувствия.
И тогда она начала танцевать.
Всё началось осторожно — серия растяжек и выпадов, словно диалог с собственным телом. Проверка. Но когда музыка набрала силу, что-то в ней открылось. Тревожность, постоянная настороженность, страх — всё это отступило, сгорев в физическом огне танца.
Она больше не была студенткой психологом. У нее больше не было травмирующего прошлого. Она была музыкой. Её тело превратилось в инструмент чистой эмоции. Серия резких, неистовых поворотов выражала смятение и страх набережной. Медленный, мучительно глубокий прогиб в спине — тяжесть стыда, бремя её тела. Затем, когда мелодия нашла нить надежды, её движения стали плавными, мощными. Грандиозный прыжок через весь зал стал актом неповиновения, возвращением себе пространства.
Она танцевала их библиотечные разговоры — притяжение и отталкивание. Танцевала пугающее волнение во время ливня, тихое спокойствие его квартиры. Танцевала невысказанный вопрос в его глазах, когда он попросил посмотреть её танец. Всё это было здесь — история, рассказанная мышцами и костями, грацией и силой, история, которую она никогда не могла выразить словами.
Она потеряла всякое ощущение времени, места, молчаливого наблюдателя. Она была наедине с музыкой и движением, в состоянии потока, настолько полном, что это было похоже на экстаз.
Когда музыка наконец затихла, она остановилась в центре комнаты, тяжело дыша, кожа блестела от пота. Последовавшая тишина была глубокой и звенящей, отсутствием мощной партитуры.
И тогда её затуманенный взгляд нашёл его отражение в зеркале.
Он всё ещё сидел на скамейке, но его поза изменилась. Он слегка наклонился вперёд, уперев локти в колени. Его лицо, обычно такое бесстрастное, выражало эмоцию, которую она никогда прежде не видела. Это не было желание или даже восхищение в обычном смысле. Это было что-то более глубокое, почти благоговейное. Это был взгляд человека, которому позволили заглянуть в душу.
Их глаза встретились в зеркале. Долгое, замирающее дыхание — никто не двигался и не говорил. Воздух в комнате наэлектризовался, заряженный обнажённой уязвимостью её выступления и напряжённостью его молчаливого наблюдения.
Медленно Роман поднялся на ноги. Он не подошёл к ней. Просто стоял, крепкая, молчаливая фигура в просторном зале.
— Спасибо, — произнёс он хриплым, словно не привычным к разговору, голосом. Это не было пустой фразой. Это было искреннее, идущее от сердца признание. — Спасибо, что показала мне это.
В этот момент Вера поняла. Детективная работа закончилась. Он увидел кое-что за стенами, за травмой, за внешностью. Он увидел танцовщицу. И в его глазах она увидела не угрозу, а отражение собственной силы. Он не просто наблюдал за её танцем; он понял его. Он понял её.
И самое пугающее, волнующее было то, что она этого хотела.