В середине XVII века Курск был форпост, вросший в землю на краю безмолвного и смертоносного пространства, которое современники называли Диким полем. За деревянными стенами острога, тянувшимися почти на 720 саженей (больше полутора километров), начиналась степь — коридор для крымских и ногайских татар. Каждый год они приходили по Муравскому или Бакаеву шляху, уводя в рабство десятки тысяч людей. Жизнь здесь измерялась не спокойными годами, а постоянной готовностью к обороне.
В 1646 году посад Курска насчитывал 270 дворов и около 700 человек. Но главную силу составляли не посадские, а служилые люди «по прибору»: стрельцы, казаки, пушкари, воротники. Они несли тягло — налоги и повинности — и одновременно охраняли южные рубежи. Любое давление из центра, любая попытка ужесточить правила в этой напряжённой среде рисковала обернуться взрывом. В народе даже сложили поговорку: «Нет у белого царя вора (мятежника) пуще курянина».
Взрыву предшествовал 1645 год — один из самых страшных за всю историю порубежья. В Крыму случилась жестокая засуха, и хан решил поправить дела грабежом. 19 декабря лавина татар двинулась на Русь. Отдельный отряд в тысячу всадников перешёл Сейм под Курском, ворвался в Ямскую слободу, сжёг дома и ограбил местную Введенскую церковь. Воеводой в Курске тогда был князь Семён Романович Пожарский — потомок Рюриковичей, человек, успевший послужить и при царе Михаиле, и при молодом Алексее. У него было всего 1500 человек гарнизона. Но Пожарский не стал отсиживаться. Он лично возглавил ратников, отбросил ногайцев от стен, пленил их предводителя Элмурзу Урмаметова, а 23 декабря освободил из осады около трёх тысяч курских уездных людей в Ворожбенском острожке. 28 декабря у села Городенки (Городенск) близ Ольгова произошло генеральное сражение. Пожарский разгромил татар и освободил ещё 2700 пленников из Рыльского, Путивльского уездов и Камарицкой волости. Татары признали позже, что потеряли под Курском до трети своего войска. Но и урон был чудовищным: сожжены десятки сёл, разорены 34 дворянских поместья, угнано в полон 6000 человек.
Этот разгром убедил Москву: нужна новая засечная черта. Строительство Белгородской линии, начатое ещё при Михаиле Фёдоровиче, ускорилось. К 1653 году протяжённость укреплений достигла 800 километров — от Ворсклы до Дона. Курск, который прежде стоял на острие удара, постепенно становился тыловым городом. Гарнизон сократили с 1300 до 268 человек, зато мирное население выросло почти вдвое. Но именно в этот переходный период и случился бунт.
Корень смуты: закладчики и два указа
Причина лежала в запутанной социальной практике. Спасаясь от непомерных налогов и военной службы, многие стрельцы и казаки «закладывались» за монастыри и крупных помещиков, становясь их крестьянами или холопами. Это ослабляло оборону, и в 1648 году стрелецкий и казачий голова Константин Теглев получил из Москвы указ: провести сыск беглых и вернуть их в строй. Среди прочих под удар попадал Троицкий девичий монастырь.
Однако монастыри Курского края имели старую грамоту царя Михаила Фёдоровича, освобождавшую их от государственных повинностей и дававшую право самим судить своих крестьян (кроме дел об убийствах и грабежах). Игуменья Троицкого монастыря Феодора — женщина властная и, как выяснилось, умевшая действовать в столице — отправилась в Москву. Она ехала не одна, а в составе большой делегации курского духовенства: игумен Богородицкого монастыря Дионисий, монахини Евдокия и Ульяна, а также крестьянин Богородицкого монастыря Кузьма Воденицын. Делегация прибыла в Москву в разгар так называемого «Соляного бунта» (историки сегодня справедливо отвергают этот термин, но народное волнение в столице было реальным). Кузьма Воденицын своими глазами видел, как толпа расправляется с царскими приближёнными. Игуменья же сумела выхлопотать у молодого царя Алексея Михайловича грамоту, которая запрещала сыск в монастырских вотчинах.
В Курск делегация вернулась 4 июля 1648 года. А на следующее утро произошло то, что советские историки назвали «Курским восстанием», а на самом деле было небольшим, но кровавым бунтом.
Утро длинных дубин
5 июля игуменья Феодора собрала монастырских крестьян у съезжей избы — воеводской канцелярии. По её совету крестьяне вооружились ослопами (дубинами), опасаясь, что стрельцы Теглева применят силу. Всего собралось около пятидесяти человек: протопоп Воскресенского собора Григорий, иеромонахи Харлампий и Моисей, Кузьма Воденицын и крестьяне Богородицкого и Троицкого монастырей.
Выслушав привезённую грамоту, которую зачитал протопоп Григорий, толпа потребовала привести Константина Теглева. Воевода Фёдор Михайлович Лодыженский (Рюрикович по некоторым данным, стольник патриарха Филарета, а затем стряпчий при дворе) отказался: «Отошлите мужиков, и я пошлю по голову». Толпа частично разошлась, но монастырские остались. Во второй половине дня Лодыженский всё же послал за Теглевым. Когда стрелецкий голова явился и выслушал грамоту, он назвал её «воровскою» и «побранился» с протопопом Григорием. Теглев крикнул: «Будешь ты без скуфьи!» (сорву священнический головной убор). Григорий ответил: «А ты — без головы!».
Как только Теглев попытался выйти из избы, монастырские мужики набросились на него с палками. Он успел юркнуть обратно и запер дверь. Воевода просил монастырские власти успокоить людей. Игуменья и протопоп сделали вид, что уходят, но их служки и крестьяне остались и подняли шум. Тогда Лодыженский велел бить в набат, надеясь на подмогу. Эффект оказался обратным: на звон колокола вернулась игуменья Феодора и стала угрожать уже самому воеводе: «Будешь помогать Теглеву, и тебе худо будет!». Она же, стоя в толпе, подстрекала: «На Москве и не таких побивают».
Кто-то принёс бревно. С третьего удара дверь выбили. Толпа ворвалась в избу. «Новописной стрелец Макарка да Пушкарской слободы Федька Слонов со товарищи» выволокли Константина Теглева на улицу и забили дубинами насмерть. Воевода Лодыженский и все, кто был с ним, бежали через окна в Воскресенскую соборную церковь. Их не тронули. А толпа двинулась к дому убитого и принялась грабить.
Дом Теглева был богат: деньги, серебряная посуда, дорогое платье, оружие с драгоценными камнями, кони. Разграбление шло несколько часов. В городе открыли кабаки — убийцы и их пособники пытались заглушить страх перед будущей расправой. Кузьма Воденицын и «новописной» стрелец Макарка приходили к воеводе в собор с угрозами: «чтоб про то убийство не писал без их ведома». Целые сутки Курск фактически оставался без власти.
Следствие и казнь
7 июля к воеводе прибыло подкрепление: дети боярские, стрельцы и казаки, вернувшиеся с покосов, — около 50 человек. Кузьма Воденицын и ещё семеро были взяты под стражу. В начале августа из Москвы с отрядом стрельцов (по разным данным, 105 или 150 человек) прибыл стольник Василий Бутурлин для проведения розыска «с великим пристрастием». Допросили 1055 жителей Курска — дворян, детей боярских, стрельцов, казаков, попов, подьячих. Сохранились расспросные речи 67 участников бунта.
Отец убитого, Небогаток Теглев, и брат Андрей подали челобитную о возмещении убытков на 2 тысячи рублей — огромную по тем временам сумму. Часть похищенного удалось вернуть: двух коней, оружие, платье, оловянную посуду, 52 рубля с копейками. Но главным был приговор. 17 августа 1648 года следственная комиссия постановила: пятерых «пущих воров и завотчиков» — Кузьму Воденицына, крестьянина Богородицкого монастыря Кирилла Анпилогова, Ивана Батурина-Малика, крестьянина Троицкого монастыря Константина Фильшина и новописного стрельца Богдана Иконника — «по дорогам перевешать». Остальных «в торговые дни бить кнутом нещадно» и сослать в казаки в отдалённые крепости.
Игуменью Феодору лишили сана и отправили в Суздальский Покровский девичий монастырь. Протопопа Григория — в Архангельский монастырь Великого Устюга. Сына протопопа, священника Иоанна, а также губного старосту Кондрата Беседина с жёнами, детьми, братьями и племянниками сослали в город Валки (под Харьков) в казачью службу — «указную землю пахать и хлеб сеять». Всего в тюрьме при воеводском дворе до исполнения приговора сидели 42 человека, включая двух жён бежавших убийц.
Непосредственные убийцы Теглева — Макарка, Федька Слонов и другие — скрывались в лесах больше года. В июне 1649 года четверо из них, «хлебнув лиха и тоской по семьям изошли», вернулись с повинной. Воевода Лодыженский пообещал им свободу, надеясь выманить остальных, а затем схватил. Макарку казнили. Кирилла Писклова, Анкудина Воденицына (вероятно, родственника Кузьмы) и Фёдора Харитонова били кнутом и сослали в казаки в Валуйки.
После бунта: животворящий крест и запрет на скоморохов
Власть XVII века умела не только карать, но и — на свой манер — мириться. По распоряжению царя Алексея Михайловича «в целях установления мира и тишины» в Курск прислали «животворящий крест» в серебряном окладе. Его доставил из Москвы курский выборный дворянин Гаврила Малышев, вернувшийся с Земского собора 1649 года, где было принято Соборное уложение. Уложение ужесточило наказания для бунтовщиков и еретиков (сожжение), для фальшивомонетчиков (расплавленное олово в горло), для жён, убивших мужей (закапывание живьём по шею). Но одновременно оно ограничило судебные и земельные привилегии церкви — прямой урок курских событий.
Малышев попытался добиться и запрета скоморошества — народных гуляний с дудками, гуслями, масками и приручёнными медведями. Царь даже прислал соответствующую грамоту. Но куряне так дружно просили её отменить, что запрет вскоре сняли.
В 1652 году, когда обстановка на юге вновь обострилась, воевода Дмитрий Иванович Плещеев составил подробное описание Курской крепости. Оно сохранилось в книгах Белгородского стола Разрядного приказа. Плещеев перечислил все башни: Пятницкую (против одноимённой церкви, высотой три сажени), Кривую (глухую, обращённую к Тускари), Никитские ворота. Он зафиксировал, что острог тянется на 708 саженей, под стенами подведён тайник к колодцу у реки. Вооружение: четыре медных пищали, одна железная, две скорострельных железных, два медных тюфяка (разновидность пушек), десять затинных пищалей для стрельбы из укрытий. Плюс 27 «худых и переломанных» от прошлых лет. Пороха — 116 пудов пушечного и 164 пуда ручного «зелья», свинца — 148 пудов. Всё это хранилось за печатью осадного головы Дмитрия Кунакова. Противопожарное хозяйство, впрочем, было в упадке: 15 ветхих «парусов», 20 водолейных труб (15 худых), 2 багра и 5 «боробанов» для воды (2 неисправных). Вечная российская беда.
А курский бунт 1648 года остался в документах как пример того, к чему приводит раздвоение закона. Два указа, подписанных одним царём, лежали на одном столе в воеводской избе. Толпа, вооружённая дубинами, выбрала тот, который казался ей справедливым. И заплатила за это виселицами у въезда в город. Потом прислали животворящий крест, чтобы замолить грехи. Но память осталась. Когда через двадцать лет в Курском уезде стрельцы и казаки снова отказались собираться на караул — воевода доносил в Москву, что «стрельцы и казаки все в Курском уезде» оказались «ослушниками», — это было эхо того летнего дня 1648 года. Бунташный век не кончился. Он просто затаился до следующего раза.