Вилка с кусочком запечённой курицы замерла на полпути ко рту. Я медленно опустила её на тарелку. Фарфор тихонько звякнул, и этот звук показался мне оглушительным в наступившей тишине. Игорь, мой муж, с которым мы прожили двадцать пять лет, даже не поднял глаз. Он старательно ковырялся в своём картофельном пюре, словно искал там ответы на все мировые вопросы.
— Что значит «решено»? — мой голос был тихим, почти шёпотом. Я не узнала его. Он был чужим, надтреснутым. — Кем решено, Игорь? Это же… моя земля.
Он наконец-то посмотрел на меня. Во взгляде его серых, когда-то таких любимых глаз, плескалась смесь вины и упрямства. Это было самое отвратительное сочетание, которое я знала. Оно означало, что решение принято не им, но он будет отстаивать его до последнего, просто чтобы не показать свою слабость.
— Аня, ну не начинай. Мама всё правильно говорит. Кириллу на бизнес нужны деньги. А нам с тобой что, эта развалюха в деревне? Мы там последний раз когда были? Пять лет назад. Трава по пояс, крыша течёт. Только налог платим. А так — и сыну поможем, и себе на старость что-то останется.
«Мама всё правильно говорит». Эта фраза была саундтреком всей нашей совместной жизни. Тамара Павловна, моя свекровь, всегда знала лучше. Какой выбрать холодильник, в какую школу отдать Кирилла, какого цвета поклеить обои в нашей спальне. Я молчала, уступала, сглаживала углы. Мне казалось, это и есть женская мудрость — сохранить мир в семье. Какая же я была дура.
— Это не развалюха, — я с трудом сглотнула комок в горле. — Это дом моих родителей. Там папа яблони сажал. Помнишь, мы Кирилла маленького привозили, он в гамаке между ними качался? Там мама флоксы у крыльца развела, они до сих пор цветут каждое лето, я знаю. Это… это память, Игорь. Это единственное, что у меня осталось от них.
— Память в сердце хранят, а не в гнилых досках, — отрезал он, повторяя, я была уверена, ещё одну заученную фразу Тамары Павловны. — Всё, Аня, вопрос решён. На следующей неделе приедет оценщик.
Он встал из-за стола, оставив ужин нетронутым, и ушёл в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. А я осталась сидеть в одиночестве на нашей кухне, где пахло курицей с розмарином и предательством. Холод медленно расползался по телу, начиная от кончиков пальцев. Это был не просто холод, это было омертвение. Часть моей души, связанная с этим домом, с этой землёй, казалось, начала отмирать.
Ночь я не спала. Ворочалась с боку на бок, а перед глазами стояли картинки из детства. Вот я, шестилетняя, с ободранными коленками, сижу на крыльце и ем огромный кусок ещё тёплого маминого пирога с яблоками. Яблоки из нашего сада. Папа только-только посадил эти тоненькие прутики, подвязал их и сказал мне: «Вот увидишь, дочка, вырастут деревья — крепкие, как наша семья. Корнями в землю вцепятся, и никакой ветер их не свалит. И ты так держись за свою землю, Аня. Она сила».
А вот мне пятнадцать, и мы с Игорем, тогда ещё просто долговязым парнем из соседнего двора, прячемся от дождя под старой яблоней. Он впервые неумело целует меня, и я чувствую запах мокрой листвы, озона и его дешёвого одеколона. Эта земля видела начало нашей любви. Как он мог забыть?
Утром, с серым лицом и красными от бессонницы глазами, я приняла решение. Я буду бороться. Не знаю как, не знаю, что я могу сделать, но я не отдам папины яблони и мамины флоксы на растерзание чужим людям.
Первым делом я позвонила сыну. Кирилл — наша единственная гордость и боль. Умный парень, программист, но с ветром в голове. Вечно у него какие-то «стартапы», которые требуют вложений, а потом лопаются, как мыльные пузыри.
— Мам, привет! — бодро отозвался он. — Ты чего так рано?
— Кирилл, у нас с отцом вчера разговор был… Насчёт дома в Семёновке.
В трубке повисла пауза.
— А, да, — голос его стал напряжённым. — Бабушка говорила. Мам, ну ты пойми, это же крутой шанс! Я нашёл инвесторов, но нужен первоначальный капитал. Мы такое приложение замутим! Это будущее!
— А прошлое, Кирилл? Твоё прошлое? Твои дедушка и бабушка, которые тебя на руках носили в этом доме, оно ничего не стоит?
— Мам, ну что ты как в девятнадцатом веке! — он начал раздражаться. — Цепляешься за какие-то развалины. Надо в будущее смотреть, инвестировать! Бабушка права, сантименты — это для бедных.
«Бабушка права». Второй раз за сутки. Я поняла, что с сыном говорить бесполезно. Он уже был обработан. Моим главным противником была она — Тамара Павловна. И я решила идти прямо в логово зверя.
В тот же день я поехала к свекрови. Она жила одна в просторной «сталинке» в центре города, которую мы с Игорем помогли ей купить после продажи её старой квартиры. Тамара Павловна встретила меня с кислой улыбкой, словно заранее знала, зачем я пришла.
— Анечка, проходи, — проскрипела она, пропуская меня в прихожую. — Чаю хочешь?
— Спасибо, не хочу, — я прошла в комнату и села на краешек дивана, обитого плюшем. — Тамара Павловна, я приехала поговорить о моём доме.
— Ах, об этом, — она поджала губы. — Я так и знала. Игорь, тряпка, не смог даже нормально всё объяснить. Анечка, дорогая, это же для вашего блага. Для Кирилла. Мальчику надо помогать.
— Помогать можно по-разному. Но не за счёт продажи моей родовой земли. Это наследство от моих родителей. Моё.
— Ну что значит «твоё»? — она ехидно прищурилась. — Вы с Игорем семья. Значит, всё общее. И вообще, земля не должна простаивать. А у тебя там что? Бурьян да гнилушки. Я тут узнавала, место хорошее, рядом трасса проходит. Уйдёт быстро и за хорошие деньги. Соседний участок, вон, уже кто-то выкупил, говорят, под какой-то коттеджный посёлок. Твой кусок им как раз для полной картины нужен. Так что цена будет хорошая.
Её слова про соседний участок почему-то зацепили меня. Какая-то деталь не сходилась. Откуда у неё, городской жительницы, такие подробности?
— Откуда вы знаете про соседний участок?
— Слухами земля полнится, — уклончиво ответила она. — Да и риелтор, с которым я говорила, упоминал. Очень толковый мальчик, всё разузнал.
Я смотрела на неё и вдруг поняла: она врёт. Что-то в её бегающих глазках, в слишком поспешном ответе выдавало её. Дело было не только в помощи Кириллу. Было что-то ещё. Какая-то её личная выгода, о которой я не знала.
Я уехала от неё с тяжёлым сердцем, но с зародившимся подозрением. И я решила ехать туда. В Семёновку. Я должна была увидеть всё своими глазами.
На следующий день я села в старенький автобус. Дорога заняла три часа. Деревня встретила меня тишиной и запахом дыма из печных труб. Мой дом стоял на отшибе, у самого леса. Я открыла скрипучую калитку. Сердце сжалось. Да, всё заросло. Крыльцо покосилось. Но папины яблони стояли — могучие, раскидистые, хоть и неухоженные. А под окнами алели шапки флоксов. Мамины флоксы.
Я пошла по заросшей тропинке к единственному дому, где точно ещё жили люди — к бабе Мане, старой маминой подруге. Ей было уже под девяносто, но память у неё была острее моей.
— Анюта, ты ли это? — всплеснула она руками, увидев меня на пороге. — Какими судьбами? Проходи, дочка, проходи.
За чашкой травяного чая я рассказала ей о своей беде. Баба Маня слушала, хмуря морщинистый лоб, а потом вдруг сказала:
— Так вот оно что, Михалыч… А я-то думаю, что это за щеглы тут разъездились на чёрных машинах. Твою свекровку привозили на той неделе. Она с мужиком каким-то ходила, пальцем на твой участок показывала, на соседский. А соседский-то, почитай, месяц назад купили. Фирма какая-то. Говорят, базу отдыха строить будут, элитную. И им твой кусок земли нужен позарез — там родник бьёт, самый чистый в округе. Они без него скважину бурить замучаются. И подъезд к лесу самый удобный.
У меня в голове всё сложилось. Свекровь. Чёрная машина. Родник.
— Баба Мань, а мужик этот… вы его не знаете?
— А как же не знать, — хмыкнула старушка. — Племянник он троюродный твоей Тамарки. Аркашка. В городе риелтором работает. Хваткий парень, ушлый.
Вот оно. Вот и вся тайна. Тамара Павловна не просто решила помочь внуку. Она провернула целую аферу. Нашла покупателей, договорилась со своим племянником-риелтором, чтобы получить хороший откат. Деньги для Кирилла были лишь предлогом, ширмой для её собственной жадности. А цена, которую она назвала нам с Игорем, наверняка была в разы меньше той, что предлагали на самом деле.
Я вернулась в город другим человеком. Во мне не было больше ни страха, ни неуверенности. Была только холодная, звенящая ярость.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, я ждала его на кухне. Рядом со мной сидела Тамара Павловна, которую я вызвала под предлогом срочного разговора.
— Что случилось? — спросил Игорь, глядя на наши каменные лица.
— Садись, — сказала я ровным голосом. — Сейчас ты услышишь очень интересную историю. Про бизнес, инвестиции и семейные ценности.
И я рассказала всё. Про поездку в деревню, про бабу Маню, про племянника Аркадия, про базу отдыха и родник. С каждым моим словом лицо Игоря становилось всё бледнее, а Тамара Павловна из багровой превращалась в мертвенно-белую.
— Мама? — Игорь повернулся к ней. — Это правда?
— Да что ты эту деревенскую дуру слушаешь! — взвизгнула свекровь. — Наплела с три короба!
— Я сегодня звонила вашему Аркадию, Тамара Павловна, — спокойно продолжила я, доставая из кармана телефон. — Представилась другим именем, сказала, что хочу продать соседний участок. И он, не зная, с кем говорит, расписал мне все перспективы. И про базу отдыха, и про то, как они удачно «обрабатывают» одну упрямую хозяйку через её свекровь. И даже сумму назвал. В три раза больше той, что вы озвучили нам. У меня, кстати, разговор записан.
Наступила тишина. Тамара Павловна смотрела на меня с такой ненавистью, что, будь у неё сила, испепелила бы на месте. А Игорь… Он опустил голову и закрыл лицо руками.
— Уходите, — сказала я свекрови. — И чтобы я вас больше в своём доме не видела.
Она встала, бросила на меня последний злобный взгляд и, не сказав ни слова, вышла, громко хлопнув дверью.
Мы с Игорем долго молчали.
— Прости, — наконец выдавил он. — Аня, прости меня. Я… я такой идиот.
— Да, — согласилась я. — Ты идиот. Но ты мой муж. И тебе придётся очень постараться, чтобы я смогла тебя простить.
Это был долгий путь. Наши отношения дали трещину, и склеить их было непросто. Игорь впервые в жизни начал противостоять матери. Он сам поговорил с Кириллом, объяснил ему всё. Сын приехал ко мне на следующий день, просил прощения, говорил, что не знал о махинациях бабушки. Я поверила.
А землю свою я не продала. И никогда не продам. Прошлым летом мы с Игорем и Кириллом поехали туда все вместе. Мы починили крыльцо, покрасили рамы, выкосили бурьян. Игорь, как когда-то мой отец, подрезал старые яблони. А я посадила новые флоксы рядом с мамиными.
Вечером мы сидели на крыльце, пили чай и смотрели на звёзды. Я чувствовала себя на своём месте. Я отстояла не просто участок земли с домом. Я отстояла себя, свою память, своё право на собственное прошлое и будущее. И я знала, что папа гордился бы мной. Ведь я, как и его яблони, вцепилась корнями в свою землю. И никакой ветер больше не сможет меня свалить.