Представьте себе, 1843 год. В Петербурге выходит в свет двухтомник, претендующий на звание первого полного русского перевода «Робинзона Крузо». Его переводчик, П.А. Корсаков, — человек с уникальным двойным статусом - профессиональный литератор и, что куда важнее, цензор. И вот этот чиновник орудует своими красными чернилами не где-нибудь, а в тексте самого Дефо. На полях сибирского эпизода он язвительно бросает: «Дефо был хороший романист, но плохой политик». А рассуждения Робинзона о браке сопровождает убийственной ремаркой: «здесь проглядывает не католик, а пуританин». Это явный симптом глубочайшего культурного несоответствия между английским диссидентом-авантюристом и официальной Россией Николая I.
А начиналось-то всё куда как радужно. Французский исследователь Поль Доттен, к примеру, с апломбом заявлял, будто русские познакомились с Робинзоном лишь в 1887 году. Чушь, конечно. Первый русский перевод, пусть и сделанный с французского сокращения, увидел свет ещё при Екатерине II - в 1762-64 годах, усилиями некоего Я. Трусова. И пошло-поехало. Переиздания сыпались как из рога изобилия: 1775, 1787, 1797, 1814... К началу XIX столетия, по свидетельству мемуариста М. Дмитриева, книга обнаруживалась «в каждой деревенской библиотеке». Возникает парадокс: текст, фундаментально чужеродный по духу - протестантская этика, индивидуализм, колониальный прагматизм, - был впитан русской культурой с поразительной жадностью.
Именно это массовое увлечение и породило феномен, заслуживающий отдельного исследования - настоящий «бум робинзонад». Рынок наводнили «Богемский Робинзон», «Новый Робинзон» Вейсса, бесчисленные переделки немецкого педагога Кампе. Имя подлинного создателя, Даниэля Дефо, растворилось в этом потоке. Робинзон превратился в архетип, в нарицательного героя. Персонаж комедии Н.И. Хмельницкого «Воздушные замки» (1818) восклицал с мечтательной пафосностью: «Да чем же, боже мой, я хуже Робинзона? И я могу открыть прелестный островок, там, сделавшись царем... построю городок...».
Но был человек, который этот хаос не принял. Виссарион Белинский обрушился на компиляторов с поистине свирепой энергией. Разбирая «Новейшего детского Робинзона» 1839 года, он язвил по поводу «нравственной цели» составителя, усмотревшего главную вину героя в «беспокойном духе», манившем его за моря. «Не странно ли такое обвинение? - вопрошал критик. - Что если бы родители того или другого запретили путешествовать своему сыну? Чего бы тогда лишилась наука и человечество!». Белинский, что существенно, настаивал на превосходстве первоисточника даже над хваленой переделкой Кампе: «"Робинзон" Фоэ большею частию наполнен рассказом, которого интереса и занимательности для детей ни с чем нельзя сравнить».
И вот здесь мы возвращаемся к Корсакову. Его перевод 1842-43 годов — это не просто текст. Это исторический документ, запечатлевший напряженный диалог, а точнее — идеологическую схватку между оригиналом и российской цензурной и культурной нормой. Корсаков, этот цензор-переводчик, выступал в роли своеобразного фильтра. Он не просто переводил — он комментировал, осаживал, исправлял «ошибочные» взгляды Дефо на Россию. Сибирский маршрут Робинзона был безжалостно сокращен, критические пассажи о царе вымараны. Каждое такое вмешательство — это шрам, свидетельство глубочайшего несовпадения ментальных миров.
Последующие попытки дать «полный» перевод - Кончаловского (1888), Шишмаревой и Журавской (1902) - неизменно наталкивались на те же препоны. Даже в советское время редактор А.А. Франковский, готовя издание 1931 года, счел возможным произвести «более значительные» сокращения во второй части, дабы избавить «современных читателей от утомительных повторений» — в первую очередь, богословских.
Что же мы имеем в сухом остатке? Драматическую историю любви-ненависти. Русская культура приняла сюжетный каркас «Робинзона» - его приключенческий дух, гимн человеческой самостоятельности. Но она вела постоянную, порой неосознанную борьбу с его идеологическим ядром - с индивидуалистической, протестантской, диссидентской сутью. Полный, неотцензурированный Дефо, если вдуматься, так и не стал достоянием русского читателя. Его текст всегда приходил к нам в ореоле чуждости, проходя через сложную систему культурных фильтров - будь то ножницы царского цензора, дидактические поправки педагога или редакторские купюры советского времени. И в этом - его уникальная, парадоксальная судьба на нашей почве.