Когда мы говорим о североамериканской идентичности как о либеральной, протестантской, капиталистической и глобалистской, мы рассматриваем только доминантный вектор американского историала и основное ядро американского общества. Это – сущность северо-американской цивилизации, ее прагматический Логос и одновременно ее мечта, American Dream. Но особенность северо-американской идентичности состоит в том, что ее прагматизм мечтателен, а ее греза меркантильна. При этом оба момента, составляющие сущность американской идеологии и антропологическую структуру homo americanus, – радикальный протестантизм и прогрессистский либерализм, выливающиеся постепенно в глобалистский проект, переплетаются друг с другом вплоть до неразличимости. Американское общество представляет собой тот редкий случай, когда утопия и практичность не взаимоисключают друг друга, но, напротив, обоюдно усиливают и укрепляют. Так американский материализм становится фанатичным, а идеализм неразрывно связан с обеспечением насущных и вполне конкретных интересов. С точки зрения ноологии, северо-американский горизонт постепенно создал предпосылки для особого прагматистского Логоса, представляющего собой апогей американской истории. И этот прагматистский Логос ближе всего к принципу чистого титанизма – хтонического, но в то же время активного; грубого, но в вместе с тем задорного и подвижного; жесткого, но одновременно по-детски наивного.
Параллельно этой доминирующей идентичности в культуре США зрели тенденции прямо противоположной ориентации. Они не создавали второй идентичности, которая могла бы уравновесить основной вектор. Скорее они представляли собой тень американского общества, отброшенную основным протестантско-либеральным полюсом, своего рода Анти-США. Это явление особенно ярко дало о себе знать в США в 50-е и 60-е годы и получило название американской контр-культуры.
Мы уже упоминали фигуры некоторых американских поэтов (Лонгфелло, По, Паунд и т.д.), чье творчество шло в разрез с прагматистским Логосом северо-американских титанов и имело иную – скорее всего дионисийскую, и даже аполлоно-дионисийскую – направленность. Мы столкнулись с таким явлением как американская школа «культурной антропологи», также представляющей собой мировоззренческую аномалию. В чем-то американская контр-культура, появившаяся в 50-е–60-е годы была типологически близка к этой категории явлений, это была своего рода внутриамериканская альтернатива. Но эстетически и идеологически она нашла на этот раз особое выражение – более массовое и менее концентрированное.
Так как США в целом весьма активно продвигали свой образ, «американский образ жизни» (american way of life) в глобальном масштабе, что стало вполне осознанной и последовательной политикой с момента вступления в процесс глобализации, эта – альтернативная – стороны американской культуры также была взята на щит и использована в ходе американской культурной экспансии. И хотя внутри самих США эти течения представляли собой протестные и даже подчас революционные тенденции, направленные как раз против доминирующей пуританско-капиталистической либеральной идентичности, при экспорте эта семантическая сторона несколько стиралась. Всеядный капитализм, таким образом, продавал вовне как собственный продукт то, что было призвано его уничтожить или, как минимум, трансформировать. В конце концов, нонконформистский смысл американской контр-культуры был несколько ослаблен, сами протесты в значительной мере рекуперированы, а культурные формы, рожденные этой «американской тенью», стали интегральной частью самой самое северо-американской цивилизации и постепенно превратились в еще один товар, весьма ценимый обществом потребления