Воздух в высокогорном селе Самуркент всегда был холодным, даже в разгар лета. Но сегодня он леденил не кожу, а душу. Он был пропитан тишиной – неестественной, звенящей, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами да монотонным, пронзительным причитанием плакальщиц. Белый. Повсюду белый. Белые платки женщин, белые стены домов под свинцовым небом, белый саван на худом, слишком маленьком возвышении посреди комнаты. Белый цвет траура, в который погрузился весь мир Зулейхи.
Расул. Ее младший, ее солнышко, ее Расулчик. Лежал неподвижно на каменном ложе для омовения, обернутый в саван, такой чуждый этой неподвижности. Всего три дня назад он смеялся, заходя в дом, обнимал ее, целовал в морщинистую щеку, шутил, что съел весь хинкал, приготовленный для отца. Здоровый, сильный, как молодой тур, забравшийся на самые кручи Ярудага. А теперь… Сердечная недостаточность. Слова доктора Алиева, произнесенные с виноватым взглядом куда-то в пол, висели в воздухе мертвым грузом. Как камень, брошенный в высохший колодец ее души. Глухой, бессмысленный стук. Не может быть.
Похороны были кошмаром, разворачивающимся в замедленной съемке. Ритуал, отточенный веками, превратился в пытку. Мужчины, угрюмые и молчаливые, несли носилки по узкой тропе к кладбищу на отшибе, где скалы обрывались в бездну. Магомед, ее муж, шел впереди, спина его, всегда такая прямая, теперь сгорблена, будто под невидимой тяжестью. Арсен, старший, шагал рядом с отцом. Его лицо было каменной маской. Ни слезы, ни дрожи. Только сжатые челюсти и взгляд, устремленный куда-то вдаль, поверх голов, поверх гор. Слишком сдержан, пронеслось в голове Зулейхи. Где твоя боль, сын? Где слезы по брату?
А потом она увидела ее. Лейла. Невестка. Вдова. Облаченная в белое с головы до ног, она шла позади, поддерживаемая подруги. Ее черные волосы были скрыты платком, лицо – опущено. Но когда гроб опускали в холодную, каменистую землю, когда раздался душераздирающий вопль Зулейхи, слившийся с причитаниями плакальщиц, Лейла подняла голову. И на долю секунды – лишь на мгновение, которое врезалось в память Зулейхи, как нож – их взгляды встретились. Взгляд Арсена и взгляд Лейлы. Не горе. Не растерянность. Что-то… стремительное. Тяжелое. Как молчаливый обмен, как подтверждение чего-то ужасного. И тут же – Лейла снова опустила голову, зашлась в истерическом рыдании, упав на колени у свежей могилы. Играла. Играла скорбь так убедительно, что другие женщины кинулись ее утешать. Но Зулейха увидела. Увидела этот миг. И камень подозрения, холодный и острый, лег на сердце рядом с глыбой горя.
Дом после похорон стал склепом. Тяжелые ковры не глушили шагов, а лишь подчеркивали звенящую тишину. Воздух стоял затхлый, пропитанный запахом ладана и слез. Магомед сидел в углу комнаты, перебирая четки, его губы беззвучно шевелились в молитве. Арсен исчез – то ли в саклю на краю двора, где хранились инструменты, то ли в горы. Исчез, как будто хотел стереть саму память о дне.
А Лейла… Лейла действовала. Уже на следующий день, когда Зулейха, обессиленная бессонницей и горем, едва волочила ноги, она увидела, как невестка методично складывает вещи Расула в большой сундук. Его рубашки, штаны, любимую тюбетейку, подаренную отцом на свадьбу. Аккуратно, без тени дрожи в руках.
"Что ты делаешь?" – хрипло спросила Зулейха, замершая в дверях. Голос звучал чужим.
Лейла вздрогнула, притворно. Повернулась. Глаза ее были красными от слез (настоящих или натертых?), но во взгляде читалась… решимость? "Мама… – голос ее дрожал, но Зулейхе показалось – слишком искусственно. – Не могу видеть. Каждый предмет… как нож. Надо убрать. Пока… пока не станет легче."
"Легче?" – прошептала Зулейха. Легче? От того, что исчезнут последние следы ее сына? От того, что его вещи упрячут в темный сундук, как будто его никогда и не было? Сердце сжалось в комок ледяной ярости. "Он только в землю лег! Прах еще не осел! Ты уже спешишь стереть его?!"
Лейла опустила глаза, сжала в руках рубашку Расула. "Я не могу…" – простонала она и бросилась вон из комнаты, прикрыв лицо краем платка.
Зулейха осталась стоять у сундука. Запах сына – смесь горных трав, овечьей шерсти и чего-то неуловимо родного – еще витал в воздухе, смешиваясь с пылью на вещах. Она протянула дрожащую руку, коснулась грубой ткани его рабочей рубахи. И тут ее взгляд упал на уголок сундука. Там, под аккуратно сложенными штанами, виднелся край яркого шелкового платка. Не Расулов. Женский. Сложный, дорогой узор. Знакомый… Ее. Лейлы. Что он делал среди вещей Расула? Или… он был спрятан? Забыт? Или оставлен нарочно? Зулейха резко отдернула руку, как от огня. Подозрение, маленькое, гаденькое, пустило корни в ее разбитом сердце.
Вечером, когда семья собралась за скудным ужином (есть никто не мог, но обычай требовал присутствия), Зулейха попыталась заговорить. Не о смерти – о жизни. О Расуле. О том, каким он был ребенком, как однажды спас ягненка из расщелины, как смешно пел на свадьбе у соседей. Она искала отклик. Сочувствие. Общую боль.
Магомед кивнул, глаза его были влажными. "Сильным был. Добрым."
Арсен, сидевший напротив, резко поднял голову. Его темные глаза, такие похожие на глаза отца, но всегда более холодные, метнули на мать быстрый, колючий взгляд. Он ничего не сказал. Просто отодвинул тарелку с почти нетронутой едой, встал. Стул грохнул о каменный пол. "Устал," – бросил он глухо и вышел, хлопнув дверью в сени.
Избегает. Избегает разговоров. Избегает памяти. Избегает еевзгляда. Почему? Вина? Или… что-то другое? Зулейха посмотрела на Лейлу. Та сидела, склонившись над своей тарелкой, пальцы судорожно сжимали края. Но Зулейхе показалось, что уголки ее губ дрогнули. На мгновение. Почти неуловимо. Или это была игра света от керосиновой лампы?
Ночь принесла не сон, а новые муки. Зулейха лежала на тохте рядом с неподвижной громадой Магомеда, вслушиваясь в скрип половиц и завывание ветра в ущелье. Глаза горели, в ушах стоял плач плакальщиц и тихий, предательский шепот: "Не может быть… Не может быть…"Она видела Расула – не мертвого, а живого. Его смех, его теплые руки, его крепкое, здоровоесердце, бьющееся под ее ладонью, когда он, уже большим, прижимался к ней после долгой разлуки. Сердечная недостаточность? У ее мальчика? У того, кто носился по горам, как джейран? Абсурд! Чистейший, ледяной абсурд!
И тогда, в кромешной тьме, под вой ветра, который звучал как голоса горных духов, измученный разум Зулейхи начал выстраивать жуткую мозаику. Миг встречи взглядов у могилы. Слишком поспешное избавление от вещей. Странный платок. Каменное молчание Арсена. Его отказ от женитьбы после первой неудачи… и его давняя, не скрываемая когда-то страсть к Лейле, из-за которой между братьями чуть не дошло до драки, прежде чем Расул добился ее руки. А теперь… теперь Расул мертв. А Лейла… Лейла свободна. И Арсен… Арсен рядом.
Холодный пот выступил на лбу Зулейхи. Она вцепилась в одеяло, стараясь заглушить крик, рвущийся из горла. Не может быть!– кричало материнское сердце. Но червь подозрения, запущенный тем мимолетным взглядом, уже точил ее изнутри, сливаясь с горем в одно ядовитое, невыносимое целое. В темноте комнаты ей померещилось, как каменные стены дома сдвигаются, медленно, неумолимо, готовясь похоронить ее заживо.
Дни сливались в одну монотонную, серую полосу горя. Белый траур Зулейхи стал ее второй кожей, шершавой и негнущейся. Она выполняла ритуалы: утренний намаз, зажжение лампадки у фотографии Расула в его тюбетейке, приготовление еды, которую почти никто не ел. Но движения ее были механическими, душа витала где-то между холодной могилой на краю пропасти и жуткими картинами, которые рисовало воспаленное воображение по ночам.
Она ловила себя на том, что подолгу смотрела на Арсена. Он работал во дворе – рубил дрова с такой яростью, что щепки летели во все стороны, чинил плетень. Его спина, широкая и сильная, как у отца в молодости, казалась теперь враждебной крепостью. Она видела, как его взгляд иногда скользил в сторону комнаты Лейлы – быстрой, осторожной змейкой. И каждый раз в груди Зулейхи сжимался ледяной ком.
Лейла же изображала образцовую вдову. Ходила тихо, говорила мало, голосом, дрожащим от мнимых слез. Но Зулейха заметила: платок на голове у невестки всегда был безукоризненно чистым и накрахмаленным, края его аккуратно подогнуты. Даже в глубоком трауре она находила время и силы следить за этой безупречностью. Как актриса готовится к роли,– пронеслось в голове у Зулейхи.
Однажды утром, когда Магомед ушел к соседу помочь с овцой, а Арсен отправился в дальний участок пастбища, Зулейха, протирая пыль в горнице, услышала приглушенные голоса из комнаты Лейлы. Дверь была приоткрыта на щель. Она замерла, затаив дыхание, сердце колотилось где-то в горле.
"...не выдержу, если она и дальше будет так смотреть," – всхлипывал голос Лейлы, но в этом всхлипе Зулейхе почудилось больше раздражения, чем горя.
Ответил Арсен. Он должен был уйти, но явно зашел к ней перед уходом. Голос его был низким, глухим, но слова долетели четко: "Терпи. Рано еще. Слишком рано что-либо... Ты же знаешь. Мать... она все подозревает."
Тишина. Потом шорох одежды.
"А что, если...?" – начала Лейла, но Арсен резко перебил.
"Ничего! Молчи. Делай, как договаривались. Обычай – наш щит. Все остальное – пустое."
Шаги приблизились к двери. Зулейха едва успела отскочить в тень печки, прижав тряпку к груди. Арсен вышел из комнаты Лейлы, огляделся по сторонам – его взгляд, колючий и настороженный, скользнул мимо темного угла, где стояла мать, – и быстро вышел из дома, хлопнув наружной дверью.
"Мать все подозревает... Обычай – наш щит..."Слова, как раскаленные иглы, впились в мозг. Договаривались? О чем?!Зулейха прислонилась к горячей глине печи, чувствуя, как подкашиваются ноги. Это было не воображение. Не игра света. Это был заговор. Голый и циничный. Щит? Щитом они прикрывали свое черное дело!
Силы внезапно вернулись, подпитанные ледяной яростью. Она ворвалась в комнату Лейлы. Та сидела у окна, вышивая что-то белыми нитками на черной ткани – траурный узор. Увидев свекровь, вздрогнула, игла уколола палец. Капля крови алым жемчугом выступила на белизне.
"Что вы договаривались?!" – выдохнула Зулейха, не в силах сдержать дрожь в голосе. "С Арсеном? О чем?! О Расуле?!"
Лейла широко раскрыла глаза – прекрасно разыгранный испуг. "Мама! Что вы? О чем вы? Я... я не понимаю..." Она прижала уколотый палец к губам.
"Я слышала!" – Зулейха шагнула ближе. Запах розовой воды от Лейлы, обычно легкий, теперь казался удушающим, приторным. "Слышала, как он сказал: 'Мать все подозревает'. Слышала про ваш щит! Говори! Что вы натворили с моим сыном?!"
Лейла вскочила, отступила к стене. На глазах мгновенно выступили слезы. "Мама, умоляю! Вы не в себе! Горе вас съедает! Арсен... он просто успокаивал меня! Говорил, что надо терпеть ваш гнев, ваше... непонимание! Что по обычаю я должна остаться, ради... ради памяти Расула!" Она судорожно сглотнула. "Он говорил, что обычай – наш щит от сплетен, от злых языков! Вот и все!"
"Врешь!" – выкрикнула Зулейха. Ее собственный голос звучал чужим, хриплым от ненависти. "Ты врешь, как и тогда, когда клялась Расулу в любви, а сама на Арсена заглядывалась! Что вы ему дали? Яд? Его травы?!"
Лицо Лейлы исказилось. Не от страха, нет. От злобы. Миг, короткий, как вспышка молнии, но Зулейха его поймала. Исчезла жалкая вдова, появилась другая – жесткая, решительная. Но тут же маска скорби вернулась.
"Как вы смеете?!" – прошипела Лейла, но тут же снова всхлипнула, прикрыв лицо руками. "Мой муж... моя любовь... а вы... вы обвиняете в таком... Я не могу! Не могу это слушать!" Она бросилась к двери, выбежала из комнаты, ее рыдания эхом разнеслись по дому.
Зулейха осталась одна. Дрожь не проходила. Слова Лейлы о "памяти Расула" звучали как кощунство. Она огляделась. Комната была убрана с болезненной аккуратностью. На комоде – флакончик с духами, шкатулка для украшений, томик стихов на лезгинском. И вдруг взгляд Зулейхи упал на узкую щель между комодом и стеной. Там, в пыли, что-то блеснуло. Маленькое, стеклянное.
Сердце замерло. Зулейха подошла, наклонилась. Это был маленький пустой стеклянный пузырек. Без этикетки. Горлышко было запаяно воском, но само стекло – чистое, будто тщательно вымытое. Он лежал так, будто его случайно обронили и не заметили. Или нарочно спрятали в спешке? Она вспомнила разговор Арсена о травах. Вспомнила его знания о горных растениях, некоторые из которых могли успокоить боль, а другие... другие могли остановить здоровое сердце молодого тура.
Она подняла пузырек. Он был холодным в ее дрожащих пальцах. Крошечный, безмолвный свидетель. Или просто мусор? Что было в тебе?– мысленно крикнула она стекляшке. Лекарство? Или смерть?
Шаги в сенях. Магомед вернулся. Зулейха судорожно сжала пузырек в кулаке, спрятав его в складках своей белой одежды. Холод стекла жёг ладонь.
"Что случилось?" – спросил Магомед, входя и видя ее бледное, искаженное лицо. "Опять с Лейлой? Зулей, хватит! Доктор сказал – сердце! Успокойся! Ты сводишь всех с ума!"
"Доктор..." – прошептала Зулейха, глядя на мужа пустыми глазами. "Алиев. Он придет еще? За деньгами за прием?"
Магомед нахмурился. "Приходил вчера, когда ты спала. Я отдал. Что ты хочешь от него? Он фельдшер, не аллах. Ошибки бывают. Расул... Расул просто ушел. Такова воля Всевышнего."
"Воля Всевышнего?" – Зулейха засмеялась, коротко и горько. Этот смех испугал даже ее саму. "Или воля тех, кто помогэтой воле свершиться?"
Магомед побледнел. "Зулейха! Опомнись! Что ты несешь?! Кто? Арсен? Лейла? Да ты рехнулась от горя! Они тоже страдают!"
"Страдают?" – она вынула из складок платья пузырек, протянула его мужу. "Нашел у нее. Спрятан. Что это? Почему спрятан?"
Магомед взял пузырек, повертел в руках. Пожал плечами. "Мусор. Пустой флакончик. От духов, от лекарства... Да что угодно! Ты ищешь врагов там, где их нет! Ты губишь семью!" Он швырнул пузырек в печь. Стекло звякнуло о кирпич. "Хватит! Слышишь? Хватит этих безумных подозрений!"
Он вышел, оставив ее одну посреди горницы. Звяк стекла о кирпич отозвался в ее ушах громовым ударом. Мусор.Он назвал это мусором. Уничтожил улику. Предатель.Слово возникло в сознании само, страшное и неотвратимое. Он на их стороне. На стороне убийц ее сына.
Она подошла к печи, опустилась на колени. Среди золы и углей лежал крошечный осколок стекла. Она подобрала его. Острый. Режущий. Как ее подозрения. Как правда, которая резала душу.
В тот вечер Лейла не вышла к ужину. Сказалась больной. Арсен ел молча, не поднимая глаз. Магомед мрачно хлебал шурпу. Зулейха сидела, сжимая в кармане осколок стекла. Его острый край впивался в кожу, напоминая о боли, о предательстве, о пустом пузырьке, который мог содержать все что угодно. Или ничего. Но сомнение уже пустило корни слишком глубоко. Оно капало в ее сознание, как яд, медленно, но верно отравляя последние остатки разума. Она смотрела на Арсена, на его крепкие руки, знающие толк в травах. На дверь комнаты Лейлы. И знала – война объявлена. Война в стенах ее собственного дома. И у нее не было союзников. Только осколок стекла и ненависть, холодная и острая, как горный ветер.
Три недели. Двадцать один день. Каждый — пытка тишиной и взглядами, острыми как кинжалы. Дом превратился в поле боя без выстрелов. Арсен стал тенью, появляясь лишь чтобы поесть или уйти на дальние пастбища. Его избегание теперь было не просто молчанием — это был укор, тяжелый и немой. Лейла же разыгрывала спектакль страдающей невинности с пугающим мастерством. Она вздрагивала при каждом шаге Зулейхи, опускала глаза, вздыхала так глубоко, что казалось, вот-вот разорвется ее грудь. Но в углах ее губ, в слишком быстром высыхании слез, Зулейха видела торжество. Видела паука, плетущего паутину.
Магомед метался между ними. Его лицо осунулось, глаза запали. Он пытался говорить с Зулейхой, уговаривать, умолять оставить Лейлу в покое, вернуться к молитве, к покорности воле Аллаха. Но когда он видел ее глаза — горящие, иссохшие от бессонницы и ненависти, полные немого вопроса: "Ты с ними?"— он отворачивался, бормоча что-то о женском горе, сводящем с ума. Пузырек он выбросил. Осколок Зулейха носила с собой, завернутый в клочок ткани, спрятанный в самый потайной карман. Острый холодок напоминал: предательство рядом. Даже от мужа.
Однажды утром, когда солнце едва золотило снежные вершины Ярудага, а в доме пахло свежим хлебом и безысходностью, Лейла вошла в горницу. Она стояла посреди комнаты, прямая и неожиданно спокойная, нарушая привычный ритуал жалобной сутулости. Белый платок подчеркивал бледность ее лица, но на щеках горел неестественный румянец. Глаза, обычно опущенные, смотрели прямо. Сначала на Магомеда, сидевшего за столом с утренним чаем, потом на Зулейху, замершую у печи с лопаткой для хлеба.
Тишина натянулась, как струна перед разрывом.
"Абай, Анай," — голос Лейлы прозвучал негромко, но с непривычной твердостью. "У меня... есть важная новость."
Магомед поднял голову, настороженно. Зулейха сжала ручку лопатки так, что костяшки пальцев побелели. Щит. Вот он, их щит.
"Я... беременна." Слова упали в тишину, как камни в колодец. Ни эха, ни всплеска. Только ледяное безмолвие.
Магомед замер. Чашка с чаем застыла на полпути ко рту. Его глаза расширились, в них мелькнуло нечто невероятное: искра. Искра надежды? Жизни? Внук?
Зулейха не шевельнулась. Не дрогнула. Весь мир сузился до фигуры Лейлы, стоящей с высоко поднятой головой, до этих двух слов, висящих в воздухе ядовитой грозой. Беременна.Через два с половиной месяца после смерти мужа? Когда сердце ее сына, здоровое и сильное, внезапно остановилось? В доме, где жил ее отвергнутый когда-то возлюбленный?
Лейла выдержала тяжелый взгляд свекрови, потом перевела его на Магомеда. И продолжила, и теперь в ее голосе зазвучали металлические нотки решимости, прикрытые тонкой вуалью смирения: "Ребенок Расула. Его кровь. Его наследник. Я чувствую... он будет таким же сильным и добрым, как отец."
Магомед поставил чашку. Звон фарфора о дерево прозвучал оглушительно. "Лейла... Дочка... Ты уверена?" Голос его дрожал. Не от горя. От потрясения, от внезапно распахнувшейся двери в будущее, где не все было кончено.
"Абай," — Лейла сделала шаг вперед, руки инстинктивно легли на еще плоский живот. "Я знаю. Женщина знает. Я ходила... к старухе Гюльбике. Она подтвердила."
Старуха Гюльбике. Знавшая травы и женские тайны. Ее слово в селе значило многое. Купила ее?— пронеслось в голове Зулейхи. Или Гюльбике тоже их щит?
"Это... это милость Аллаха!" — вырвалось у Магомеда. Он встал, потрясенный, глаза засияли влажным блеском. "Сын... Расул оставил нам частицу себя! Наследника рода!"
"Да," — Лейла кивнула, и взгляд ее снова скользнул к Зулейхе. Вызывающе. Победно. "И по обычаю... по лекир... чтобы ребенок родился под защитой отчего дома, носил имя отца, был воспитан в роду... я должна остаться здесь. Как жена." Она сделала паузу, достаточную, чтобы каждый понял, чьей именно женой. "Женой Арсена."
Слово "Арсена" она произнесла четко, громко, как приговор. Как объявление войны.
Магомед замер. Радость на его лице столкнулась с суровой реальностью обычая и с ледяной фигурой жены у печи. Он посмотрел на Зулейху. "Зулей... Ты слышишь? Внук! Продолжение рода! Обычай... он мудр. Он для блага ребенка."
Зулейха медленно повернулась. Она отпустила лопатку, та упала на кирпичи печи с глухим стуком. Она подошла к Лейле. Шаг. Еще шаг. Так близко, что чувствовала ее дыхание, смешанное с запахом розовой воды и чего-то горького, как полынь. Она смотрела ей прямо в глаза, ища там хоть каплю стыда, страха, истинной скорби. Видела только расчетливую твердость, прикрытую фальшивой влажной пленкой.
"Жена Арсена?" — прошептала Зулейха. Голос ее был тихим, но в нем звенела сталь. "Ты уже давно его жена, Лейла. Не так ли?"
Лейла не отвела взгляда, лишь губы ее чуть дрогнули. "Анай, горе говорит вами... Я была женой Расула. Верной женой. И теперь... теперь я должна стать женой его брата, чтобы сохранить его дитя. По воле Аллаха и по закону предков. Это мой долг."
"Долг?!" — хриплый смешок вырвался из груди Зулейхи. Он звучал жутко. "Твой долг был быть верной Расулу при жизни! Твой долг был не отравлять его, чтобы лечь в постель к его брату!"
"ЗУЛЕЙХА!" — рев Магомеда потряс стены. Он шагнул между ними, лицо багровое от гнева и стыда. "Молчи! Ты перешла все границы! Это бред! Безумие!"
"Безумие?" — Зулейха отступила на шаг, ее глаза метали молнии. Она указала дрожащим пальцем на Лейлу. "Вот безумие! Беременность через два месяца? От мужа, который внезапноумер с здоровым сердцем? И тут же — замуж за брата? Это не обычай, Магомед! Это план! Их грязный, убийственный план!"
Она повернулась к Лейле, голос зазвенел, как разбитое стекло: "Ты думала, я не видела, как ты на него смотрела? Еще до свадьбы с Расулом? Думала, я забыла, как он, Арсен, чуть не проломил ему голову камнем из-за тебя? Ты хотелаего! А Расул... Расул стал на пути! И вы убрали его! Как помеху!"
Лейла вскрикнула — не испуганно, а возмущенно, истерически. "Ложь! Гнусная ложь! Абай, защити! Она хочет погубить меня и ребенка! Расулова ребенка!" Она схватилась за живот, ее лицо исказилось гримасой боли или притворства.
"Вон!" — заревел Магомед, хватая Зулейху за плечо. Его пальцы впились в кость. "Вон из этой комнаты! Сию секунду! Не смей касаться ее! Не смей дышать рядом с ней!"
Он потащил ее к двери. Зулейха не сопротивлялась. Она шла, обернувшись, не сводя горящего, безумного взгляда с Лейлы. Та стояла, прислонившись к столу, одна рука все еще на животе, другая прикрывала лицо. Но между пальцев Зулейха увидела не слезы, а узкую щель глаза. И в этом глазе — холодное, безжалостное торжество. Триумф паука, поймавшего муху.
Магомед вытолкнул ее в сени, захлопнул дверь. Зулейха услышала, как щелкнул засов. Она стояла одна в холодных, полутемных сенях. Из-за двери доносились приглушенные всхлипы Лейлы и успокаивающий, виноватый голос Магомеда: "Не слушай, дочка... Не обращай внимания... Она больна... Ребенок... Главное — ребенок... Обычай... Мы все сделаем по обычаю..."
Зулейха прислонилась к бревенчатой стене. Дрожь, наконец, охватила ее с головы до ног. Не от страха. От ярости. Ледяной, всесокрушающей ярости. Они выиграли этот раунд. Магомед выбрал. Выбрал мнимого внука. Выбрал обычай. Выбрал их. Арсена и Лейлу. Предал сына. Предал ее.
Она судорожно сглотнула ком в горле. Рука полезла в карман, нащупала заветный узелок с осколком. Острый край впился в палец, капля крови выступила, впиталась в ткань. Боль была реальной. Ясной.
Щит Обычая. Они укрылись за ним. За священным законом предков. За обещанием продолжения рода. За беременностью, которая могла быть ложью... или плодом предательства и убийства.
Но щит — это защита. Это то, за что можно спрятаться. И то, что можно сломать.
Зулейха выпрямилась. Дрожь прошла, сменившись леденящей решимостью. Глаза ее, высохшие от слез, горели в полутьме холодным, нечеловеческим огнем. Обычай? Хорошо. Пусть будет по обычаю. Но есть и другой древний закон. Закон гор. Закон крови.
Если они убили ее сына... они не уйдут от возмездия. Даже за щитом. Даже с мнимым ребенком в утробе.
Она посмотрела на запертую дверь, за которой утешали ее врага. Потом ее взгляд медленно скользнул к наружной двери, ведущей во двор, к сакле, где спал или притворялся спящим Арсен. К горам, хранящим тайны трав и... смерти.
Война только началась. И теперь она знала: сражаться придется одной. До конца. Или умереть, пытаясь докопаться до страшной правды, похороненной под камнем лжи и обычая.
Тишина в доме после скандала была тяжелее камня. Магомед избегал Зулейху, как прокаженной. Его взгляд, когда они случайно встречались в сенях или во дворе, был полон упрека, стыда и... страха. Страха перед ее безумием, как он это называл. Перед тем, что она может натворить. Лейла превратилась в хрустальную вазу – ходила осторожно, говорила шепотом, при Магомеде касалась живота с выражением кроткого страдания, стоило Зулейхе войти в комнату. Но стоило Магомеду отвернуться, как в ее глазах вспыхивал холодный, оценивающий огонек. Зулейха видела это. Видела, как Лейла украдкой обменивалась с Арсеном быстрыми, насыщенными молчаливым смыслом взглядами, когда думали, что никто не видит. Их союз креп. Под щитом обычая и мнимой беременности.
Арсен. Он стал еще мрачнее, еще неприступнее. Его присутствие в доме ощущалось как тень хищника. Он не заговаривал с матерью, не отвечал на ее вопросы, даже бытовые. Его молчание было броней, его взгляд – ледяным щитом. Когда он проходил мимо, Зулейхе чудился запах горных трав – мяты, чабреца... и чего-то горького, терпкого, что она не могла опознать. Знания о растениях, которые он собирал с детства, теперь казались ей не навыком лекаря, а инструментом убийцы. Какая трава останавливает сердце?– этот вопрос преследовал ее днем и ночью.
Однажды, подметая сени, Зулейха заметила, как Лейла, выходя из своей комнаты, судорожно сунула что-то маленькое, темное, похожее на свернутый пакетик, в щель между сундуком и стеной. Тот самый сундук, куда она убрала вещи Расула. Действие было быстрым, нервным, но Зулейха успела заметить. Сердце застучало, как барабан. Улика?
Она ждала. Ждала, пока Лейла выйдет во двор под предлогом подышать воздухом (теперь она постоянно искала предлоги избегать общества свекрови). Ждала, пока Магомед уйдет в мечеть. Ждала, пока Арсен скроется за поворотом тропы, ведущей к отарам. Дом опустел. Тишина стала звенящей, напряженной, будто дом затаил дыхание.
Зулейха подошла к сундуку. Пахнуло пылью и затхлостью. Она наклонилась, заглянула в узкую щель. Там, в темноте, лежал не пакетик, а маленький сверток из грубой коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Он выглядел небрежно спрятанным, наспех. Руки Зулейхи дрожали, когда она выковыривала его пальцами. Бумага была шершавой на ощупь. Она развязала бечевку, развернула. Внутри лежала горсть высушенных, истолченных в грубый порошок листьев и мелких цветков. Цвет – тускло-зеленый с серыми вкраплениями. Запах – резкий, горький, лекарственный, но с каким-то неприятным, пыльным оттенком. Зулейха принюхалась. Она знала основные травы – мяту, душицу, зверобой. Это было не то. Этот запах был чужим, тревожным. Яд? Мысль ударила, как молния. То, что она дала Расулу?
Она быстро свернула бумагу обратно, сунула сверток в карман, рядом с узелком, хранившим осколок стекла. Грудь сдавило. Нужен был ответ. Нужен был кто-то, кто знал. Кто помнил не только полезные травы, но и те, что несли смерть.
В селе жила старуха Гюльбике. Та самая, что "подтвердила" беременность Лейлы. Но идти к ней? После того, как она уже стала частью их лжи? Нет. Была другая. Старик Эльдар. Жил на самом краю села, почти отшельником. Говорили, в молодости он был знахарем, лечил не только людей, но и скотину. Говорили, он знал горы как свои пять пальцев и все, что в них росло. И главное – он был нелюдим, не вписывался в общину, никому не был обязан. Возможно, он скажет правду. Или испугается и прогонит. Рискнуть надо было.
Зулейха вышла из дома. Ветер, вечно гулявший по ущелью, рвал ее белый платок. Она шла по узкой, каменистой тропе, петляющей между низкими саклями. Сельчане, завидев ее, отворачивались, спешили уйти во дворы, заперться. Шепот следовал за ней: "Безумная Зулейха... Горе свело с ума... Обвиняет невестку... Прокляла сына..." Слова жгли, как раскаленные угли. Она шла, высоко подняв голову, сжимая в кармане сверток и осколок. Ее изгойство стало щитом. Ей было нечего терять.
Сакля Эльдара была похожа на гнездо орла – прилепилась к скале, старая, покосившаяся, сложенная из темных камней. Дымок из трубы вился тонкой струйкой. Зулейха постучала в грубую, почерневшую от времени дверь.
Долго не было ответа. Потом раздался скрип засова, дверь приоткрылась. На пороге стоял Эльдар. Высокий, сухой, как горный кедр, сгорбленный годами. Лицо – сеть глубоких морщин, глаза – маленькие, пронзительные, как у орленка, не утратившие остроты. Он смотрел на Зулейху без удивления, лишь с немым вопросом.
"Салям алейкум, дед Эльдар," – проговорила Зулейха, голос ее звучал хрипло от ветра и волнения.
"Ва алейкум салям, Зулейха-ханум," – ответил старик, голос его был сухим, как шелест осенних листьев. "Что привело тебя на край света? Горе твое – велико. Село говорит."
"Село говорит многое," – отрезала Зулейха. "Но я пришла не за утешением. Пришла за правдой." Она достала из кармана сверток, развернула его перед стариком. "Скажи, дед. Что это за трава? Для чего она?"
Эльдар нахмурился. Его костлявые пальцы с длинными, грязными ногтями осторожно взяли щепотку порошка, растерли между пальцами, поднес к морщинистому носу. Понюхал глубоко, зажмурился. Потом открыл глаза. В них мелькнуло... понимание? Тревога? Он посмотрел на Зулейху, его взгляд стал тяжелым.
"Где взяла?" – спросил он резко.
"Нашла. Спрятанной," – ответила Зулейха уклончиво. "Что это?"
Эльдар долго молчал, перетирая порошок в пальцах. Ветер свистел в щелях сакли.
"Знаешь ли ты растение дагестанский морозник?" – наконец произнес он. "Растет высоко, у самых снегов, в скальных расщелинах. Цветок красивый, лиловый, как фиалка горная. Но корень... Корень его силен. Очень силен. Сердце успокаивает, если правильно дать. Капельку. Совсем капельку." Он сжал пальцы, показывая крошечную дозу. "А если дать больше... или не корень, а вот эти листья, высушенные и истолченные... особенно если сердце молодое, горячее, не знавшее хвори..." Он замолчал, смотря прямо в глаза Зулейхе. Его взгляд говорил больше слов. "Оно уснет. Тихо. Без мук. Как будто само устало. Врачи... горские врачи... часто не знают его следа. Видят – сердце остановилось. Молодое. Здоровое. Говорят – Аллах прибрал."
Зулейха не дышала. Каждое слово старика падало в ее сознание, как камень в бездонный колодец, отдаваясь ледяным эхом. Морозник. Уснуть. Тихо. Без мук.Перед глазами встал Расул – веселый, румяный, принесший ей в тот день горсть диких ягод. Он жаловался на легкую усталость, смеясь:
"Видно, старею, мама!" Потом пошел в свою комнату "прилечь на минутку". Больше не проснулся. Тихо. Без мук.
"Кто... кто знает, где его найти? Кто знает, как его приготовить?" – прошептала она, уже зная ответ.
Эльдар пожал узкими плечами. "Раньше знахари знали. Для пользы. Теперь... теперь немногие старики помнят. Да и не нужно это добру." Он посмотрел на порошок в ее руке. "И уж тем более... не нужно это в доме, где горе." Он вдруг резко махнул рукой. "Уходи, Зулейха-ханум. Уноси свою беду. И это... – он кивнул на сверток, – сожги. Рассей по ветру. Не дай ему принести еще горя."
Он отступил в тень сакли и захлопнул дверь. Щелкнул засов. Разговор был окончен.
Зулейха стояла перед захлопнутой дверью, сжимая в руке сверток с порошком дагестанского морозника. Правда. Горькая, страшная, но правда. Старик не назвал имен, но он знал. Он знал. И его страх был ответом. Теперь она знала орудие. Оставалось найти неоспоримое доказательство. Улику, которую не выбросишь, как пузырек, не спишешь на горе.
Вечер был особенно тяжелым. Магомед объявил, что через три дня придут старейшины. Обсудить "вопрос семьи". Обсудить лекир. Брак Арсена и Лейлы. "Ради ребенка. Ради рода." Лейла сидела, опустив глаза, но вся ее поза излучала напряженное ожидание победы. Арсен молчал, его лицо в тени от лампы было похоже на каменную маску. Зулейха не проронила ни слова. Она копила силы. Копила ярость.
Когда все легли, и дом погрузился в тревожный сон, Зулейха встала. Оделась в самое темное, что нашла – старую черную шаль поверх белого платья. В карман сунула сверток с порошком, осколок стекла и маленький, тусклый фонарик. Она должна была увидеть. Должна была знать.
Выскользнула из дома, как тень. Ночь была лунной. Холодный свет заливал село, превращая сакли в причудливые нагромождения теней, а скалы – в серебристых гигантов-стражей. Ветер выл в ущелье, неся с собой ледяное дыхание ледников. Зулейха шла быстро, почти бежала, не оглядываясь. Она знала дорогу. К кладбищу на краю пропасти. К могиле сына.
Страх гнал ее вперед – страх быть замеченной, страх перед духами ночи, страх перед тем, что она могла найти. Но сильнее страха была ярость. Ярость матери, лишенной ребенка.
Кладбище встретило ее зловещей тишиной. Лунный свет падал на белые камни могил, делая их похожими на оскаленные черепа. Воздух пах сыростью, полынью и вечностью. Зулейха подошла к свежему холмику. Камень с именем Расула казался черным в лунном свете. Она упала на колени, прижалась лбом к холодной земле. "Сыночек... Прости мать... Прости..." – прошептала она, но слез не было. Только жгучая сухость.
Она включила фонарик. Луч, слабый и дрожащий, заплясал по земле вокруг могилы. Она искала... Что? Признак того, что здесь бывали не только скорбящие? Следы? Что-то забытое? Обрывок бумаги? Окурок? Ничего. Только камни и сухая, вымерзшая трава.
Отчаяние начало подступать. Она обвела лучом фонарика ближние скалы, кусты, растущие у самого края обрыва. И вдруг луч выхватил из темноты что-то блестящее. Небольшое. Металлическое. Лежащее в кустах полыни, метрах в пяти от могилы, почти у самого края пропасти.
Зулейха подползла, раздвинула колючие ветки. Сердце бешено колотилось. Это была... крышечка. Маленькая, металлическая, потемневшая от времени. Крышечка от фляжки. Самой обычной, походной. Такие носили многие мужчины в горах – для воды, для чая, а иногда... для чего покрепче. Расул? У него была такая. Арсен? Тоже.
Она подняла крышечку. Она была холодной. На внутренней стороне что-то белело. Зулейха присмотрелась при свете фонарика. Засохший осадок. Белесый порошок. Совсем немного. Почти невидимый.
Она судорожно достала из кармана сверток с порошком морозника. Развернула. Не смешивая, лишь сравнивая визуально. Цвет? Похож. Тот же тускло-серовато-зеленый. Осадок на крышечке был мельче, почти белым, но... мог быть тем же порошком, растертым, засохшим, смешанным с остатками жидкости.
Мог быть. Это не было доказательством. Это было... знаком. Подсказкой, брошенной горными духами или самой судьбой. Кто-то стоял здесь, у края пропасти, возможно, глядя на могилу. Пил из фляжки? А что было в ней? Вода? Чай? Или чай с горькой добавкой, которую потом выплеснули в кусты, а крышечку обронили?
Зулейха сжала крышечку в кулаке. Острый металл впился в ладонь. Она подняла голову, огляделась. Лунный свет заливал кладбище, скалы, черную бездну ущелья. И вдруг ей показалось, что на гребне скалы, напротив, метрах в ста, мелькнула тень. Человеческая? Животного? Она вгляделась. Ничего. Только скалы и луна.
Но ощущение, что за ней наблюдают, стало острым, почти физическим. Страх, холодный и липкий, снова пополз по спине. Она сунула крышечку в карман рядом со свертком и осколком, погасила фонарик. Прижалась к холодному камню могилы сына.
У нее было что-то. Порошок. Крышечка. Знания старика Эльдара. И страшная, неопровержимая логика горя и мести. Но враги были сильны. Они укрылись за обычаем, за мнимым ребенком, за молчанием села. И они знали, что она знает. Или догадывались.
Она поднялась. Пора было уходить. Пока ее не нашли здесь. Пока ночные тени не ожили окончательно. Она бросила последний взгляд на черный камень с именем сына.
"Я докопаюсь, Расулчик," – прошептала она в ледяное безмолвие ночи. "Докопаюсь до самой страшной правды. Или умру.
Она ушла, оставив могилу под безжалостным лунным светом. А на гребне далекой скалы, где ей померещилась тень, действительно шевельнулось что-то темное. И пара глаз, холодных и наблюдательных, следила за ее одинокой фигурой, пока она не скрылась среди саклей спящего села.
Три дня. Семьдесят два часа, наполненных гнетущим ожиданием, как перед грозой. Дом стал театром притворства. Лейла ходила с опущенным взором, но ее шаги стали легче, почти пружинистыми. Она часто прикладывала руку к животу, ловила на себе взгляды Магомеда и отвечала ему кроткой, исполненной "скорби" улыбкой. Арсен почти не появлялся – исчезал на рассвете, возвращался затемно, пахнущий овечьей шерстью, дымом костра и... все тем же горьковатым оттенком трав, который теперь сводил Зулейху с ума. Магомед хмурился, молился дольше обычного, избегал глаз жены. Он готовился к меджлису – совету старейшин. Готовил свой дом, свою семью, свою жену к сдаче.
Зулейха не готовилась. Она копила. Копила холодную ярость, подпитываемую находкой на кладбище – той самой крышечкой с белесым осадком, теперь лежавшей рядом со свертком порошка и осколком в ее потайном кармане. Копила слова. Слова обвинения, которые должны были прозвучать перед лицом обычая. Она знала – ее не услышат. Но она должна была крикнуть. Крикнуть так, чтобы этот крик застрял в глотках у всех этих мудрых стариков, в сердце предавшего мужа, в холодных душах убийц.
День меджлиса настал. Солнце встало над горами, но не согрело село. Воздух был колючим, пропитанным предчувствием. В доме вымыли полы до скрипа, застелили лучшие паласы, вынесли низкий столик и расставили вокруг него подушки. Запахло свежим хлебом, сладостями и крепким чаем – ритуал гостеприимства, за которым должна была свершиться казнь.
Первыми пришли старейшины. Трое. Аксакалы с седыми бородами, лицами, высеченными из камня временем и суровым бытом, и глазами, видевшими слишком много, чтобы легко верить в чудеса или в безумие скорбящих матерей. Их сопровождал мулла – худощавый, с пронзительным взглядом. Они вошли молча, поздоровались с Магомедом сдержанными кивками, едва взглянули на Лейлу, склонившуюся в почтительном поклоне, и совсем не посмотрели на Зулейху, стоявшую в тени у печи. Она была изгоем, помехой. Ее горе и подозрения не вписывались в строгие рамки предстоящего решения. Арсен вошел следом, помытый, в чистой рубахе, но его лицо оставалось закрытым, непроницаемым. Он сел чуть поодаль, не смотря ни на кого.
Церемония началась. Чай. Молчаливое чаепитие под тяжелыми взглядами. Потом Магомед заговорил. Голос его был глух, но старался быть твердым. Он говорил о горе семьи. О безвременной кончине Расула. О милости Аллаха, пославшей беременность невестке. О священном долге рода – сохранить потомка. Об обычае лекир. "Для блага ребенка. Для продолжения рода. Для чести семьи." Он не смотрел на Зулейху. Каждое его слово било по ней, как молот.
Потом заговорили старейшины. Говорили медленно, взвешенно, ссылаясь на Коран, на адаты, на мудрость предков. Они говорили о долге женщины-вдовы. О долге брата перед памятью брата. О том, что ребенок должен родиться под защитой отчего дома, носить имя отца. Их слова были гладкими, отполированными веками традиции. Они текли, как ледник, неумолимо и холодно, сметая все сомнения, всю боль, всю ярость Зулейхи. Они строили стену из обычая, кирпичик за кирпичиком. Стена росла вокруг Лейлы и Арсена. Щит превращался в крепость.
Лейлу попросили подтвердить беременность и ее согласие на лекир. Она встала. Голос ее дрожал – идеально отмеренная дрожь скорби и смирения. Она поклялась на Коране, что ребенок – Расула. Что она принимает волю Аллаха и решение старейшин. Что она будет верной женой Арсену ради памяти покойного мужа и блага его дитя. Она говорила о долге, о чести, о любви к ушедшему. Это был шедевр лицемерия. Зулейха видела, как пальцы Лейлы слегка поглаживают живот – жест, рассчитанный на зрителя. Видела, как ее взгляд скользнул в сторону Арсена – быстрый, как укол иглы.
Арсена спросили о его согласии. Он поднялся. Высокий, мрачный, как грозовая туча. Он не поклялся на Коране. Просто кивнул, глядя куда-то в пол перед старейшинами. "По обычаю. Так надо." Его голос был глухим, лишенным эмоций. Как будто он говорил о покупке овцы. Но для старейшин этого было достаточно. Исполнение долга не требует пафоса.
Мулла заговорил о благословении, о важности сохранения семьи, о милосердии Аллаха. Он начал подбирать слова для формального благословения будущего брака "ради ребенка и спокойствия в доме".
Именно тогда Зулейха не выдержала. Стена из слов, из обычая, из лицемерия обрушилась на нее, и из-под обломков вырвался крик. Нечеловеческий крик, в котором смешались горе, ярость и отчаяние.
"Ложь!" – ее голос, хриплый и режущий, разорвал размеренную речь муллы. Все вздрогнули, повернулись к ней. "Вся эта красота – ложь! Покрывало, наброшенное на убийство!"
Она вышла из тени, встала посреди горницы, лицом к старейшинам, к мужу, к своим врагам. Ее белый платок съехал, седые волосы выбились из-под него. Глаза горели в бледном лице, как угли.
"Она не беременна! Или беременна, но не от Расула!" – она указала дрожащей рукой на Лейлу, которая притворно вскрикнула и прижалась к Магомеду. "Они убили его! Убили моего сына! Чтобы быть вместе! Он – – Зулейха повернулась к Арсену, – он знает ядовитые травы! Она – подлая змея, которая всегда хотела его! Они дали Расулу яд! Дагестанский морозник! Чтобы сердце остановилось, как у старика! Врач не знал, но знахарь Эльдар знает! Он подтвердит!"
В комнате повисла мертвая тишина. Шок. Даже старейшины потеряли дар речи на мгновение. Лицо Магомеда стало землистым. Арсен поднял голову, его глаза, наконец, встретились с материнскими. В них не было страха. Была ледяная, смертоносная ненависть.
"Зулейха! Замолчи! Ты безумна!" – закричал Магомед, вскакивая.
"Безумна?!" – Зулейха выхватила из кармана сверток, развернула его, высыпая часть горького порошка на ладонь. "Вот он! Их яд! Она прятала его! А это!" – она швырнула на столик перед старейшинами крышечку от фляжки. – "Нашла у могилы сына! На краю пропасти! Следы порошка! Они стояли там, пили чай с его смертью и смотрели, как закапывают свою помеху!"
Лейла разрыдалась – громко, истерично, причитая: "Она хочет убить меня! Убить ребенка Расула! Спасите! Она сумасшедшая! Сумасшедшая!"
Старейшины опомнились. Самый старший, с бородой как снег Ярудага, стукнул костяшками пальцев по столу. "Зулейха-ханум! Твое горе велико, оно помрачило твой разум! Ты оскорбляешь обычай, память сына, честь невестки и своего старшего сына!"
"Честь?!" – Зулейха захохотала, и этот смех был страшнее плача. "Какая честь у убийц?! Какая честь у предателя?" – она метнула взгляд в Магомеда. "Ты поверил им! Ты продал сына за призрак внука!"
"Молчать!" – загремел мулла, вставая. Его лицо пылало гневом. "Ты кощунствуешь, женщина! Твои слова – яд хуже любого зелья! Ты сеешь раздор в семье и в селе!"
"Я ищу правду!" – крикнула Зулейха в ответ, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она видела их лица – не сочувствие, не желание разобраться, а страх. Страх перед нарушением порядка. Перед безумием, которое не вписывалось в их стройную систему адатов. "Спросите Эльдара! Спросите, что делает этот порошок! Спросите, кому в селе известен морозник!"
"Старик Эльдар – чудак и отшельник! Его словам нельзя верить!" – отрезал другой старейшина. "А твои... твои слова – плод безумия! Горе свело тебя с ума, Зулейха. Ты нуждаешься в помощи, а не в обвинениях!"
"Абай!" – вдруг рыдая, вскрикнула Лейла, обращаясь к Магомеду и цепляясь за его руку. "Я не могу! Не могу жить под одной крышей с тем, кто меня ненавидит! Кто хочет смерти моему ребенку! Она... она может что-нибудь сделать! Отравить! Выгони ее! Ради Аллаха, ради твоего внука!"
Магомед смотрел на Лейлу, на ее искаженное "страхом" лицо, на живот, который она прижимала. Потом он посмотрел на Зулейху – на ее горящие безумием глаза, на седые волосы, на дрожащие руки с порошком. В его взгляде что-то надломилось. Окончательно.
Он поднялся. Его голос, когда он заговорил, был чужим, лишенным всякой теплоты, высеченным из камня:
"Зулейха. Ты больше не жена мне. Ты больше не мать в этом доме. Твое место – не здесь. Ты оскверняешь память сына и угрожаешь его ребенку. Уходи. Пока старейшины не велят связать тебя как безумную. Уходи."
Его слова ударили сильнее, чем если бы он ударил ее ножом. Зулейха отшатнулась. Кровь отхлынула от лица. Она смотрела на мужа, которого знала сорок лет, и не узнавала его. Он стал частью стены. Частью каменного ложа, на которое они уложили ее сына и теперь укладывали ее саму.
Старейшины закивали, бормоча что-то о "мудром решении", о "спасении семьи", о "покое для невестки и ребенка". Арсен молчал, но в его глазах горело удовлетворение. Лейла притихла, спрятав лицо в платок, но плечи ее больше не тряслись от рыданий.
Зулейха стояла посреди комнаты, оставленная всеми. Окруженная камнями – каменными лицами старейшин, каменным взглядом мужа, каменным молчанием сына-убийцы, каменной ложью невестки. Порошок морозникарассыпался у ее ног, смешиваясь с пылью на полу. Крышечка лежала на столе, как жалкая, никчемная вещица.
Она повернулась. Медленно, как во сне. Шаг. Еще шаг. Она прошла мимо них, не видя их. Вышла в сени. Потом во двор. Ветер с гор ударил в лицо, завывая в ущелье, как голос мертвого сына. Он нес запах снега, полыни и свободы. Страшной, ледяной свободы изгоя.
Она не оглянулась на дом, который был ее миром. Она посмотрела на горы. На Ярудаг, вершина которого терялась в свинцовых тучах. Там, в скалах, рос морозник. Там, в ущельях, прятались тени. Там не было обычая. Там был только закон выживания и мести.
"Хорошо," – прошептала она ветру, сжимая в кармане осколок стекла, впивающийся в ладонь. "Хорошо. Я уйду. Но я возьму с собой вашу правду. И она убьет вас. Я сделаю так, что камни вашего обычая падут вам на головы."
И она пошла. Не вниз, в село, где ее презирали. А вверх. По тропе, ведущей в горы. Навстречу холодному ветру, свистящему в ушах как насмешка, и в черную бездну неизвестности, которая была теперь ее единственным пристанищем. Дом умер. Осталась только война. И каменное ложе, которое она либо приготовит для них, либо сама в нем уснет.
Горы не прощают слабости. Они встречают холодом, ветром, режущим как нож, и безмолвием, способным свести с ума. Зулейха шла вверх, оставляя внизу дымок Самуркента, крики пастухов, весь мир людей, который отверг ее. Каждый шаг по крутой, осыпающейся тропе давался ценой боли в старых костях, ценою жжения в легких от разреженного воздуха. Белый траурный платок, пропитанный потом и пылью, превратился в жалкий тряпичный комок. Но внутри нее горел костер – не тепла, а ледяного, неистового пламени мести. Оно согревало лучше любой шали, давало силы двигаться вперед, когда ноги подкашивались.
Она нашла убежище – не саклю, а каменный навес, темную нишу в скале, скрытую от глаз снизу козырьком из выветренной породы и кустами колючего можжевельника. Здесь когда-то, в голодные годы, пастухи прятали ягнят от волков. Теперь здесь пряталась она – волчица, загнанная собственным родом. Ниша была сырой, продуваемой, но защищала от самого страшного ветра. Пол – голый камень. Постелью стал ворох сухой травы, натасканный по ночам.
Первые дни прошли в борьбе за выживание. Вода – из ледяного ручейка, стекающего по расщелине рядом. Еда – скудные запасы сушеного хлеба, прихваченные впопыхах, да горсть ягод, найденных по пути. Голод стал постоянным спутником, но он был ничто по сравнению с голодом по правде, по возмездию.
Она наблюдала. Как ястреб, затаившийся на скале. Ее убежище позволяло видеть часть села, дорогу к дальним пастбищам и, главное, тропу, ведущую в высокогорье, туда, где, по словам Эльдара, рос дагестанский морозник. Она видела, как Арсен уходил туда на рассвете – не с отарой, а один, с пустым мешком за плечами. Видела, как он возвращался через несколько часов, мешок уже оттягивал плечо. Собирает? Или просто проверяет?Она видела дымок из трубы своего бывшего дома. Воображала Лейлу, разыгрывающую беременность перед Магомедом. Видела, как сельчане, заметив ее силуэт высоко на скале, показывали пальцами и спешили уйти. Она стала призраком. Горным духом, насылающим дурной глаз. И это ее устраивало. Страх – тоже оружие.
Но наблюдения не давали ключа. Крышечка от фляжки, осколок стекла, порошок – все это было косвенно. Нужно было нечто большее. Неопровержимое. План зрел в ее сознании медленно, как кристалл льда, обретая четкие, жестокие грани. Она вспомнила пастуха-подростка, Алихана. Тщедушного, вечно запуганного сына бедной вдовы. Он пас коз на дальних склонах, там, где тропа к морозникурасходилась с основной дорогой. Арсен, проходя мимо, часто покрикивал на него, заставляя убирать коз с тропы. Алихан его боялся. Панически.
Однажды, когда Арсен снова ушел вверх, Зулейха спустилась по скрытой осыпи к месту, где Алихан пас своих тощих коз. Она вышла из-за скалы внезапно. Мальчишка вскрикнул, чуть не уронив посох.
"Алихан," – голос Зулейхи, не использовавшийся для человеческой речи несколько дней, прозвучал хрипло, как скрип двери в заброшенной сакле. "Не бойся. Я не причиню тебе зла."
Мальчик пятился, глаза полные ужаса. "Зулейха-эбей... Они... они говорят, вы... дух..."
"Дух?" – она усмехнулась беззвучно. "Нет, Алихан. Я – мать. Мать, у которой отняли сына." Она подошла ближе, видя, как он дрожит. "Ты видел? Видел Арсена? Как он ходит туда?" – она кивнула в сторону высокогорья.
Алихан кивнул, не отрывая от нее испуганного взгляда.
"Он что-то собирает? Травы?"
Еще кивок.
"И носит с собой? Во фляжке? Или в мешке?"
"Мешке... иногда... во фляжке..." – прошептал мальчик.
"Фляжка... – Зулейха сделала паузу. – Она у него... металлическая? Такая?" – она мысленно описала крышечку, которую нашла.
Алихан задумался, потом кивнул снова. "Да... старая... вмятины есть..."
Сердце Зулейхи заколотилось. "Алихан... слушай внимательно. Арсен... он плохой человек. Он сделал очень плохое. Но ему нужны доказательства. Нужна его фляжка. Та, что он носит с собой в горы. Ты можешь... взять ее? Когда он не видит? Например... когда он зайдет в кусты? Или поставит на камень, отойдя?"
Глаза Алихана округлились от ужаса. "Нет! Ни за что! Он убьет меня! Он... он страшный!"
"Он не узнает," – настаивала Зулейха, голос ее стал шепотом, заговорщицким. "Я дам тебе другую. Старую, похожую. Ты подменишь. Быстро. Он не заметит. А я... я дам тебе денег. Настоящих денег." Она сунула руку в складки одежды, достала несколько смятых, но ценных купюр – последнее, что у нее было от прежней жизни. "Для твоей матери. На еду. На теплую одежду."
Соблазн и страх боролись на лице мальчика. Деньги... реальные, осязаемые, против абстрактного страха перед Арсеном. И перед "безумной" Зулейхой, которая стояла перед ним сейчас, как воплощение горной Немезиды.
"Я... я попробую..." – выдавил он наконец. "Но если он увидит..."
"Он не увидит," – твердо сказала Зулейха, суя деньги ему в руку. "Завтра. Когда он пойдет вверх. Я буду смотреть. И ждать тебя здесь." Она указала на скалу, где была ее ниша. "Принеси мне его фляжку. И возьми эту." Она протянула ему старую, помятую фляжку, найденную в заброшенной кошаре по пути. Они были похожи, как братья-близнецы, избитые жизнью.
На следующий день Зулейха не отрывала глаз от тропы. Сердце колотилось, как птица в клетке. Вот Арсен – мрачная, стремительная тень – прошел мимо Алихана и его коз. Не остановился, не оглянулся. Мальчишка сделал вид, что поправляет обувь. Арсен скрылся за поворотом тропы, ведущей к скальным расщелинам.
Минуты тянулись, как часы. Зулейха видела, как Алихан озирается, потом крадком движется к месту, где Арсен, видимо, ненадолго присел на камень, сняв мешок и... да, фляжку! Она стояла на камне, блестя в утреннем солнце. Алихан подбежал, схватил ее, сунул за пазуху, на ее место поставил подменную. Одно движение. И он уже отпрыгнул назад, к козам, делая вид, что гонит их прочь от тропы. Лицо его было белым как мел.
Сердце Зулейхи едва не выпрыгнуло из груди. Он сделал!
Через полчаса Арсен вернулся. Он прошел мимо Алихана, даже не взглянув на него. На его поясе болталась подменная фляжка. Он не заметил разницы.
Едва Арсен скрылся из виду, Алихан, озираясь, как заяц, бросился вверх по склону, к нише Зулейхи. Он влетел, задыхаясь, и сунул ей в руки тяжелую металлическую фляжку Арсена.
"Вот! Берите! И не говорите никому! Никогда!" – он выпалил и, не дожидаясь ответа, помчался вниз, к своим козам, к относительной безопасности.
Зулейха осталась одна. Дрожащими руками она открутила крышечку фляжки. Запах ударил в нос – крепкий, горьковатый чай из горных трав. Но под ним... под ним чувствовался тот самый, знакомый по свертку и по крышечке с кладбища, терпкий, пыльный оттенок. Она заглянула внутрь. На дне фляжки, в остатках темной жидкости, плавал осадок. Серовато-белый порошок. Совсем как тот, что она нашла на крышечке у могилы Расула. Совсем как порошок дагестанского морозника.
Она вылила содержимое на плоский камень. Чай впитался в породу. Осадок остался. Она аккуратно соскребла его ногтем, завернула в чистый лоскут. Теперь у нее было не предположение, не кусочек пазла. У нее было орудие. С его отпечатками пальцев. С его ядом внутри.
Она сидела в своей каменной нише, сжимая фляжку Арсена. Солнце клонилось к закату, окрашивая вершины Ярудага в кроваво-красный цвет. Ветер выл в ущелье, но его вой теперь звучал не как плач, а как боевой клич. У нее было доказательство. Железное. Но что с ним делать? Принести в село? Старейшины назовут ее воровкой, а фляжку – подброшенной уликой. Мулла обвинит в колдовстве. Магомед... Магомед отвернется. Лейла зальется театральными слезами.
Нет. Прямое обвинение не сработает. Щит обычая был слишком прочен. Им нужен был другой суд. Горный суд. Суд, где приговор выносит не слово старейшин, а камень, скала, бездна.
Она посмотрела на тропу, по которой ходил Арсен. Посмотрела на фляжку в своей руке. План, зревший в ее голове все эти дни, обрел окончательную, жуткую форму. Он был прост. И смертельно опасен. Для нее. И для него.
Она знала место. Там, высоко, где тропа огибала скальный выступ, нависая над пропастью. Место, где ветер выл громче всего, срывая камни под ногами. Место, куда Арсен ходил за своим смертоносным урожаем. Туда нужно было его заманить. Туда, где не будет свидетелей. Где только камни да небо будут судьями.
Как? Нужна была приманка. Что-то, что заставит его прийти туда, куда он и так ходит, но в нужное ей время, когда она будет готова. Что могло заставить его поторопиться, отвлечься, потерять осторожность?
Лейла.Мысль пришла ясно. Его слабость. Его соучастница. Его будущая "жена" по обычаю.
Зулейха достала из тайника обрывок чистой бумаги и обломок карандаша. Рука дрожала, но буквы она выводила четко, подражая неуклюжему почерку, как у Алихана или ему подобных пастушков:
"Арсен-ага. Лейлу видели с чужим мужчиной у ручья за мельницей. Вечером. Спеши."
Подписи не было. Анонимная записка, брошенная как камень в его спокойствие. Ревность. Подозрение в измене. Даже если он не поверит до конца, даже если заподозрит ловушку – это заронит червя сомнения. Заставит его пойти проверить. А путь его лежал мимо того самого опасного выступа. Мимо места, где его ждала мать.
Она сложила записку, сунула в карман вместе с фляжкой. Завтра. На рассвете она подбросит записку у его сакли. А сама уйдет высоко, на скальный выступ. Будет ждать. С фляжкой – вещественным доказательством его вины – в руках. С осколком стекла – символом разбитой жизни – в кармане. И с камнем в сердце, готовым упасть и раздавить того, кто раздавил ее сына.
Она вышла из ниши на холодный ветер заката. Кровавое солнце садилось за горами, бросая последние лучи на село внизу. На ее дом. На дом убийц. Скоро, очень скоро правда выйдет из тени. И она будет выкована не из слов, а из камня и падения. Она подняла лицо к темнеющему небу, к первым, холодным звездам.
"Я иду, Расулчик," – прошептала она. "Или я принесу тебе их головы. Или сама лягу рядом. Но молчать я больше не буду. Каменное ложе ждет нас всех. Посмотрим, кто уснет на нем последним."
Тьма сгущалась, поглощая горы, но в глазах Зулейхи горел холодный, нечеловеческий огонь. Огонь последней надежды и последней мести. Она была выше облаков. Выше обычая. Выше страха. Остался только обрыв. И воля прыгнуть – или столкнуть.
Рассвет застал Зулейху уже на позиции. Ночь она провела не в нише, а под открытым небом, прижавшись спиной к холодной скале у того самого выступа. Ветер, не умолкавший ни на минуту, выл в ушах, выстуживал кости, но внутри горел неугасимый огонь. Фляжка Арсена, тяжелая и неопровержимая, лежала у ее ног, прижатая камнем. В кармане – записка-провокация и осколок, впивающийся в бедро напоминанием.
Перед самым рассветом, когда село еще тонуло в сизой дымке, она спустилась по знакомой осыпи, как горная серна, и сунула сложенную записку в щель между бревнами сакли Арсена. Туда, где он не мог не заметить, выходя. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Осталось только ждать.
Ожидание было пыткой. Каждая минута растягивалась в час. Солнце поднялось, осветив вершины, но до ущелья его лучи добирались с трудом. Внизу закопошилась жизнь: мычание коров, крики женщин, лай собак. Зулейха видела, как Магомед вышел во двор, потянулся, посмотрел в сторону гор – туда, где знал, что она прячется. Его лицо было усталым и закрытым. Он отвернулся. Предательство было окончательным.
Потом открылась дверь сакли Арсена. Он вышел. Мрачный, как всегда. Остановился, потянулся. И тут его взгляд упал на белый уголок бумаги в щели. Он нахмурился, вытащил записку. Зулейха, затаив дыхание, следила в бинокль, выловленный когда-то из ручья. Она видела, как его лицо, обычно каменное, исказилось. Сначала недоверие, потом – вспышка гнева. Темные глаза сузились, губы плотно сжались. Он скомкал записку, сунул в карман. Постоял секунду, глядя в сторону мельницы и ручья, куда якобы звала записка. Потом... нет, он не пошел вниз, в село. Он резко повернулся и быстрым, решительным шагом направился вверх, к тропе, ведущей в высокогорье. К ней.
Он понял. Мысль пронзила Зулейху ледяной иглой. Он понял, что это ловушка. И идет сюда. Страх, острый и животный, сдавил горло. Но следом за ним пришла ярость. Хорошо. Пусть придет. Разговор будет коротким.
Она спрятала бинокль, встала во весь рост на краю выступа, спиной к пропасти. Ветер рвал ее одежду, свистел в ушах. Внизу, в бездне, клубился утренний туман. Она была готова.
Арсен появился на тропе ниже минут через двадцать. Он шел быстро, без мешка, только с посохом в руке. Его взгляд, поднятый вверх, сразу нашел ее фигуру на фоне неба. Он не ускорился, не замедлился. Просто продолжал идти, его глаза, черные и бездонные, не отрывались от нее. В них не было страха. Была холодная, хищная решимость.
Он поднялся на выступ. Остановился в двух шагах от нее. Пахнуло овечьей шерстью, потом и тем самым горьковатым шлейфом трав.
"Мать," – произнес он. Голос был ровным, без тени сыновьей теплоты или даже уважения. Просто констатация факта. "Ты зашла слишком далеко."
"Я?" – Зулейха заставила себя усмехнуться. Голос звучал хрипло от ветра и напряжения. "Я только начала, Арсен. Ты и твоя шлюха убили моего сына. И думали спрятаться за обычаем. За мнимым ребенком."
Лицо Арсена не дрогнуло. "Расул умер. Такова была воля Аллаха. Твое безумие оскверняет его память."
"Воля Аллаха?" – она резко наклонилась, подняла фляжку, потрясла ею перед его лицом. Металл блеснул в утреннем свете. "Это твоя воля, Арсен! Твоя и Лейлы! Дагестанский морозник! Я знаю! Эльдар подтвердил! Ты собирал его здесь!" – она махнула рукой в сторону скальных расщелин. "Готовил! И дал ему! Своему брату!"
Впервые за все время в глазах Арсена мелькнуло что-то, кроме холодной ненависти. Удивление? Тень страха? Он узнал свою фляжку. "Где ты взяла это?" – его голос потерял ровность, в нем появился металлический лязг.
"Это не важно," – отрезала Зулейха. "Важно то, что внутри. Остатки твоего яда. Доказательство. Которое я донесу до всех. До милиции в районе. Пусть их врачи посмотрят. Пусть спросят Эльдара. Пусть обыщут твою саклю и нору твоей любовницы!"
"Ты ничего никуда не донесешь," – прорычал Арсен. Он сделал шаг вперед. Его фигура, мощная и широкая, заслонила солнце. В руке он сжимал посох, как оружие. "Ты – безумная старуха. Сбежавшая в горы. Погибшая в результате несчастного случая. Все так скажут."
Он сделал еще шаг. Расстояние между ними сократилось до метра. Ветер выл, срывая слова. Зулейха почувствовала его дыхание – горячее, с запахом крепкого чая и злобы. Она не отступила. Край пропасти был в сантиметрах за ее спиной.
"Несчастный случай?" – она засмеялась, и смех ее слился с воем ветра. "Как Расула? Тихо? Без свидетелей? Так же тихо ты уйдешь в эту пропасть, Арсен. Я тебя столкну. Как ты столкнул своего брата в могилу!"
Она увидела, как его рука с посохом напряглась. Он готовился к броску, к удару, который сбросит ее в бездну. Или просто столкнуть. Его глаза метнули быстрый взгляд вниз, за ее спину, оценивая расстояние до края.
Это был ее шанс. Единственный.
Зулейха не стала ждать удара. Она резко прыгнула вперед, не назад, а прямо на него, впиваясь ему в грудь с криком, в котором смешались имена: "ЗА РАСУЛА!"
Ее удар был слабым, но неожиданным. Арсен пошатнулся. Он инстинктивно отбросил посох, чтобы удержать равновесие, его руки схватились за нее – не чтобы столкнуть, а чтобы оттолкнуть, сбросить с себя эту внезапно вцепившуюся в него фурию. Они сцепились в клубок у самого края пропасти. Зулейха чувствовала его грубую ткань рубахи, его сильные руки, отталкивающие ее, его тяжелое, злое дыхание. Она царапалась, кусалась, из последних сил пытаясь перевесить его, сдвинуть к краю. Но он был слишком силен.
"Сумасшедшая!" – прохрипел он, наконец оторвав ее от себя и отшвырнув в сторону, к скале, подальше от края. Она ударилась спиной о камень, боль пронзила тело, воздух вырвался из легких. Арсен стоял над ней, тяжело дыша, его лицо было искажено яростью. Он наклонился, чтобы схватить ее, добить, сбросить.
И в этот миг раздался голос. Женский. Пронзительный. Полный ужаса.
"АРСЕН! НЕТ!"
Они оба обернулись. На тропе, чуть ниже выступа, стояла Лейла. Она была бледна как смерть, без платка, волосы развевались на ветру. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами – не на Зулейху, а на Арсена, на его разъяренное лицо, на его позу, готовую к убийству.
"Лейла! Что ты здесь делаешь?!" – рявкнул Арсен, отвлекаясь на мгновение.
Этого мгновения хватило. Зулейха, забыв о боли, рванулась не к краю, а к фляжке, все еще лежавшей у камня. Она схватила ее.
"Он убил Расула!" – закричала она Лейле, поднимая фляжку как трофей, как доказательство. "Отравил! Этим! Морозником! И ты знала! ТЫ ЗНАЛА!"
Лейла замерла. Ее лицо стало абсолютно бесстрастным. Как маска. Только глаза, темные и глубокие, метнули быстрый, нечитаемый взгляд на Арсена.
"Врешь..." – прошептала она, но в ее голосе не было ни силы, ни убежденности. Было лишь холодное отстранение.
Арсен, увидев фляжку в руках матери, взревел. Все его внимание снова переключилось на нее. Он забыл про Лейлу. Он видел только угрозу. Только улику, которую надо уничтожить вместе с носителем.
"Отдай!" – он бросился на нее.
Зулейха отпрыгнула назад. Прямо к краю. Камни под ногами заскользили, посыпались вниз. Она балансировала на самом краю бездны, держа фляжку высоко над головой.
"Подойди – и она улетит туда же, куда ты отправил брата!" – выкрикнула она.
Арсен остановился в шаге от края. Его грудь ходила ходуном. Он смотрел на фляжку, на безумные глаза матери, на пропасть за ней. Расчет боролся с яростью. Он не мог рискнуть – улика могла исчезнуть навсегда в глубине ущелья.
"Арсен... может, хватит..." – тихий, предательский голос Лейлы прозвучал сзади. Она поднялась на выступ, стояла теперь в метре от него. "Она... она уже ничего не докажет. Пусть идет... Пусть живет своей безумием..."
Арсен резко обернулся к ней. "Молчи! Ты ничего не понимаешь! Она украла! Она может..."
Он не закончил. Его взгляд, скользнувший с Лейлы на Зулейху, задержался на чем-то позади матери. На скале напротив. Его глаза расширились от неожиданного ужаса.
Зулейха инстинктивно обернулась, следуя его взгляду. Что там? Охотник? Пастух? Свидетель?
Это была ее роковая ошибка. Отвлечение. Миг невероятной слабости и надежды.
Арсен двинулся. Не на нее. Он сделал стремительный шаг в сторону, к Лейле, будто пытаясь оттолкнуть ее от опасного места. Но его движение было слишком резким. Его тяжелый сапог наступил на край плаща Лейлы, развевавшегося на ветру. Она вскрикнула, потеряв равновесие. Арсен инстинктивно протянул руку, чтобы схватить ее, но вместо этого толкнул. Не сильно. Но достаточно.
Лейла, с перекошенным от ужаса лицом, сделала шаг назад. Шаг в пустоту. Ее нога ступила на самый край, где камни были сыпучими. Она замахнулась руками, пытаясь ухватиться за воздух. Ее рот открылся в беззвучном крике. И она исчезла. Бесшумно. Как камень. Сорвалась вниз, в клубящийся туман пропасти.
Все произошло в долю секунды. Зулейха застыла, не веря своим глазам. Арсен стоял на краю, застывший в немой сцене ужаса, глядя в бездну, куда только что провалилась Лейла. Его рука была все еще протянута вперед, в пустоту. На его лице не было ни злости, ни расчета. Было только ошеломление, переходящее в ледяной, всепоглощающий ужас. Он убил ее. Нечаянно. На глазах у матери.
Тишина. Только вой ветра. Или это выл сам Арсен? Зулейха не понимала. Она смотрела на сына, стоящего на краю, спиной к ней, беззащитного. Фляжка была все еще в ее руке. Доказательство. Но теперь оно казалось ничтожным по сравнению с тем, что только что произошло.
Арсен медленно обернулся. Его лицо было пепельно-серым. Глаза – огромными, пустыми, как у мертвеца. Он посмотрел на Зулейху. Не с ненавистью. С вопросом. С немым ужасом ребенка, совершившего непоправимое.
"Мать..." – прошептал он. Голос его был сломанным, чужим. "Я... я не хотел..."
В этот миг, когда его защита рухнула, когда хищник превратился в испуганного зверька, Зулейха увидела его. Не убийцу. Своего сына. Мальчика, каким он был когда-то. Горе, запоздалое и всесокрушающее, накатило на нее волной.
И в этот же миг земля под ногами Арсена дрогнула. Не метафорически. Физически. Край обрыва, подточенный ветрами и дождями, под его тяжестью, под тяжестью только что случившегося кошмара, обвалился. Камни посыпались вниз с тихим шелестом, а потом с грохотом.
Арсен вскрикнул – коротко, по-звериному. Он попытался отпрыгнуть назад, но было поздно. Его ноги пошли вниз вместе с камнями. Он схватился руками за край, за выступ, но его пальцы скользили по мокрой скале. Его глаза, полные немыслимого ужаса, встретились с глазами матери. В них не было злобы. Только мольба. И осознание.
"МАМА!" – закричал он. По-русски. Как в детстве, когда ему было больно или страшно.
Зулейха бросилась вперед. Не думая. Инстинктивно. Ее рука протянулась, схватила его за запястье. Его хватка на ее руке была как тиски, вывихивающие суставы. Его вес тянул ее вниз, к краю. Она упала на живот, впиваясь пальцами свободной руки в щели между камнями, упираясь ногами. Фляжка выскользнула из ее хватки и покатилась, звякнув, к краю, на мгновение задержалась и исчезла в пропасти.
"Держись!" – прохрипела она. Слезы, первые за долгие недели, хлынули из ее глаз, смешиваясь с потом и пылью. "Арсен! Держись!"
Он висел. Его ноги болтались над бездной. Его лицо, искаженное страхом, было обращено к ней. "Мама... прости..." – прошептал он.
"Молчи! Держись!" – она изо всех сил тянула его вверх, чувствуя, как мышцы горят огнем, как суставы трещат. Она была слабой старухой. Он – тяжелым мужчиной. Гравитация и пропасть были сильнее.
Его пальцы начали разжиматься. Его рука медленно выскальзывала из ее хватки.
"Нет! Нет, сынок! Держись!" – кричала она, отчаянно, безумно, цепляясь за него, за жизнь, за то, что осталось от ее семьи.
Их взгляды встретились в последний раз. В его глазах мелькнуло что-то странное. Облегчение? Покаяние? Он перестал цепляться.
"Прости..." – еле слышно прошептал он еще раз.
И его рука выскользнула из ее ослабевших пальцев.
Он исчез. Бесшумно. Как Лейла. Слился с серой бездной и туманом.
Зулейха лежала на краю обрыва, вцепившись пальцами в камень. Ее рука, только что державшая сына, была вытянута над пропастью. Пустая. В ушах стоял его последний шепот: "Прости... Мама..."
Внизу, в тумане, донесся глухой, отдаленный звук удара. Потом – тишина. Только ветер выл в ущелье, как душа, потерявшая покой.
Она не знала, сколько пролежала так. Время остановилось. Горе, ярость, месть – все растворилось в ледяной пустоте. Осталось только невероятное, сокрушающее чувство потери. Два сына. Оба ушли в бездну. Один от яда. Другой – от ее руки. Не напрямую. Но она протянула руку слишком поздно. Она не удержала.
Она медленно поднялась. Стояла на краю. Внизу клубился туман, скрывая страшную правду. Фляжки не было. Лейлы не было. Арсена не было. Были только камни. И ветер. И бесконечная пустота.
Она повернулась спиной к пропасти. Внизу, в селе, жизнь шла своим чередом. Никто не видел. Никто не знал. Только горы были свидетелями.
Зулейха медленно пошла вниз. Не к селу. Не к дому, который больше не был ее домом. Она пошла по тропе, ведущей в другую сторону. Туда, где была могила Расула. Ее шаги были тяжелыми, как будто она несла на плечах всю тяжесть каменных вершин. Лицо было мокрым от слез, которые не приносили облегчения. В кармане осколок стекла впивался в ногу, но эта боль была ничто по сравнению с болью в душе.
Она пришла к могиле. Упала на колени перед черным камнем. Обняла его холодную поверхность, прижалась к нему щекой.
"Прости меня, Расулчик..." – прошептала она в безмолвие. "Прости... Я не спасла... ни тебя... ни его... Я всех потеряла..."
Горы молчали. Только ветер носил над ущельем ее тихий плач – плач последней хранительницы страшной тайны и безутешного горя. Каменное ложе приняло всех ее сыновей. И для нее не осталось места ни в доме, ни в жизни. Только вечная память и вечный вопрос: кто был прав? Кто виноват? И был ли смысл в этой мести, оплаченной такой страшной ценой? Ответа не было. Была только пропасть. И бесконечный ветер.
Автор Муталибова Диана