Осевая мифология народов Кавказа, известная как нартовский эпос, являет собою не статичный монолит, но сложнейший продукт длительного исторического кристаллизационного процесса. Его становление, если вглядеться пристальнее, протекало через несколько отчетливых, хоть и не повсеместно завершенных фаз. Изначально — россыпь разрозненных сказаний, возникавших в различных родовых гнездах и по самым разным, зачастую сугубо локальным поводам. Позднее наступала стадия так называемой циклизации: из этого пестрого фольклорного хаоса начинали выплывать фигуры наиболее харизматических героев и знаковых событий, вокруг которых и начинали формироваться устойчивые эпические узлы. Третья фаза — полная консолидация разрозненных циклов в некое единое повествовательное полотно — что характерно, достигалась отнюдь не всегда, оставляя нас перед фактом своеобразной «открытой» структуры эпоса, его внутренней незавершенности, что, впрочем, ничуть не умаляет его ценности.
Генеалогические и ареальные связи этого пласта преданий уводят нас в поразительную глубину. Отдельные мотивы и реминисценции, особенно в описаниях быта и воинских ритуалов, с неизбежностью наводят на мысль о теснейшем переплетении со скифской культурной средой. Это, если доверять подобным аналогиям, позволяет с известной долей уверенности отнести истоки некоторых ядерных сюжетов к периоду не позднее V столетия до нашей эры — эпохе, когда клинки скифов были грозой древнего мира.
Что происходит с идеалом эпического героя по мере утолщения культурного слоя? Он претерпевает разительную метаморфозу, напрямую зависящую от материального и социального прогресса сообщества, его породившего. В архаичных, наиболее древних пластах мы имеем дело с героями-оборотнями, магами, заклинателями стихий, чья сила коренится в мистическом соприкосновении с потусторонним. Технологии меняются. И герой, вслед за ними, становится плотнее, материальнее, его чудеса — это уже не магия, а виртуозное владение мечом или нечеловеческая мощь.
Центральные фигуры пантеона — Шатана, наделенная не столько физической, сколько интеллектуальной и пророческой силой; Урузмаг, часто выступающий в роли воплощенного здравого смысла; яростный и неумолимый Батраз; и Сослан, чья судьба трагически зависит от уязвимого места. Особняком стоит Сирдон — фигура, лишенная героического ореола, но незаменимая как персонификация насмешки, трикстер, чья деятельность привносит в эпос столь необходимый элемент комического разряда, а подчас и горькой иронии.
Сюжетное пространство эпоса организуется вокруг нескольких ключевых циклов. Это генеалогический миф о начале нартов, повествующий об Уархаге и его сыновьях-близнецах Ахсаре и Ахсартаге. Далее следуют обширные пласты, сфокусированные на Урузмаге и Шатане, Сослане и, наконец, Батразе — чья история, полная титанической ярости и трагической гибели, представляет собой, пожалуй, один из самых мощных в эмоциональном отношении узлов всего эпоса. Рядом с ними существуют и дополнительные герои — Тотрадз, Арахцау, женщина-воительница Саууай, — чьи истории переплетаются с основными, создавая густую сюжетную фактуру.
Тематический репертуар поражает своим разнообразием: от классической борьбы с великанами-уаигами до дальних походов, от актов мести до состязаний за право обладать женщиной, от рискованных предприятий до путешествий в загробный мир. Все эти разнородные герои оказываются объединены сложной системой родственных связей, будучи распределены по трем основным фамилиям, что вносит в повествование подобие социальной структуры.
Что касается общей архитектоники и стилистики, то здесь исследователь сталкивается с любопытным феноменом. С одной стороны, сказания с удивительной легкостью группируются вокруг главных действующих лиц. С другой — мы постоянно наталкиваемся на вопиющие противоречия, неустановленные и оборванные сюжетные линии. Кажется парадоксальным, но бедность отдельно взятого сюжета, его лапидарность, зачастую сочетается с огромной вариативностью в деталях. И всё это — при безусловном наличии некоего общего, объединяющего тематического стержня, который и позволяет нам говорить о нартовском эпосе как о целостном, пусть и внутренне противоречивом, явлении мировой культуры.