Вкруг бывшего монастыря разлит покой осенних листьев. Никто не требует царя. И только говор интуристьев напоминает бунт стрельцов. Царевна Софья на крыльцо выносит собственное тело и молвит так: «Прости, Господь, что я престола захотела: то – не душа моя, а плоть…» И тает древнее поверье. Трещат деревья, как поленья в костре предзимнего заката. Пылают купола церквей. Стрелец последний – воробей – пострел – воробышек – поспел: и кроха крошке хлеба рада! А на пруду воды затишье. Вода черней кофейной гущи. Когда ты заново родишься, ты обязательно вернёшься из дня грядущего в минувший… Белее стен твой день грядущий, чернее во́рона – прошедший… Дымят листы: деревьев души возносятся… Царевна, где ж ты? 1980 Оскар Грачёв
Вкруг бывшего монастыря
разлит покой осенних листьев.
Никто не требует царя.
И только говор интуристьев
напоминает бунт стрельцов.
Царевна Софья на крыльцо
выносит собственное тело
и молвит так: «Прости, Господь,
что я престола захотела:
то – не душа моя, а плоть…»
И тает древнее поверье.
Трещат деревья, как поленья
в костре предзимнего заката.
Пылают купола церквей.
Стрелец последний – воробей –
пострел – воробышек – поспел:
и кроха крошке хлеба рада!
А на пруду воды затишье.
Вода черней кофейной гущи.
Когда ты заново родишься,
ты обязательно вернёшься
из дня грядущего в минувший…
Белее стен твой день грядущий,
чернее во́рона – прошедший…
Дымят листы: деревьев души
возносятся…
Царевна, где ж ты?
1980
Оскар Грачёв