Эта мистическая история случилась с моим старым знакомым по имени Артём — крепким парнем из Ростовской области, где степи тянутся до горизонта, а ветры шепчут старые байки. Артёму было под тридцать, когда это произошло, но он до сих пор вздрагивает, вспоминая. Родом он из небольшого посёлка под Таганрогом, где все друг друга знают, а зимы такие, что пальцы на морозе отваливаются. После школы Артём рванул в Ростов-на-Дону, попытался пробиться в вуз — на экономический, мечтая о спокойной жизни за партой. Поступил-то поступил, но проучился всего семестр: лекции казались ему пылью, а дисциплина — цепями. "Не моё", — буркнул он и ушёл. Вместо этого — армия. Попал в ВДВ, в элиту, где два года вкалывал на пределе: прыжки с парашютом, марш-броски под дождём, ночи в казарме с мыслями о доме. Вернулся он в 2010-м, загорелый, как степной ястреб, но с седыми висками раньше срока. Устроился водителем в мебельную фирму — возил шкафы и диваны по области, на "Газели", что рычала, как старый волк. Работа не сахар: клиенты капризные, дороги разбитые, а зарплата — на еду и бензин. Но Артём не жаловался — привык.
Примерно через полтора года после дембеля случилась эта заварушка, которая врезалась в память, как нож в доску. Двоюродный брат Артёма, Витька, собрался жениться — парень простой, тракторист в колхозе, невеста из соседней деревни, Маша, румяная, как яблоко. Свадьба обещала быть по-деревенски щедрой: шашлыки, самогон, гармошка до утра. Артёма пригласили, конечно, — родня есть родня. Брат жил в Успенке, милях в сорока от города, по просёлку через леса и поля. Три часа езды, если без пробок. Артём вырвался с работы поздно: начальник, лысеющий хрен с премией, не отпустил раньше — "заказы горят, Тёма, не до сантиментов". Праздник уже гудел, брат наверняка нализался, и Артём гнал, как на пожар, сигналя в пустоту.
Сел в "Газель", хлопнул дверью — и поехал. Поначалу всё было ладно: радио ловило "Русское радио", в бардачке кассеты с Высоцким, в зеркале заднего вида — пустая трасса. Но через полчаса небо нахмурилось, как старуха на базаре. Свинцовые тучи навалились, мелкий дождик забарабанил по крыше, а потом и вовсе разошлась стихия. Ливень хлестнул, как из ведра, фары вырвали из темноты мокрый асфальт. Артём матерился под нос, протирая стекло — дворники еле справлялись. Телефон разрывался: брат звонил, "Тёма, где ты? Мы уже тосты поднимаем!" Артём отмахивался: "Еду, братан, погодите". Не заметил, как мир сузился до полосы света впереди — лес по бокам стоял стеной, чёрный, как уголь, а молнии резали небо, освещая стволы, словно скелеты.
Вдруг, в вспышке, — белый силуэт на обочине. Девушка, лет двадцати на вид, голосовала: рука поднята, платок на голове трепещет от ветра. Артём притормозил, сердце ёкнуло — в такую-то погоду, в глуши? Ни души вокруг, только лес и лужи. "Бедолага, наверное, сломалась где-то", — подумал он и открыл дверь. Она села рядом, на пассажирское, — тихо, без слова. В салоне запахло сыростью и чем-то сладким, как полевыми цветами после дождя. Девушка была бледной, как лунь: белая кофточка, длинная белая юбка до щиколоток, волосы под прозрачным шифоновым платком — русые, спутанные. Ни сумки, ни телефона — голые руки, сложены на коленях.
— Куда едем? — спросил Артём, трогаясь потихоньку.
— До Ульяновки, — голос у неё был тихий, как шелест листьев, с лёгким акцентом — местным, донским.
Артём кивнул: "Ладно, подброшу, но крюк сделаем — мне в Успенку". Ульяновка — в двух верстах от маршрута, пустяк. Он бросил взгляд: лицо овальное, губы бледные, глаза опущены. Красивая, в общем, но какая-то... неживая. Как кукла из старого фильма.
— Как такую красавицу занесло в эту непогоду? — улыбнулся он, пытаясь разрядить тишину. — Лес кругом, ни хрена нет.
Она не ответила. Только уголки губ дрогнули — улыбка? Или тень? Артём почесал затылок: "Ну, ладно. А я к брату на свадьбу мчу — опаздываю, как всегда". Она повернулась чуть-чуть, не поднимая глаз: "А я... домой". Голос эхом отозвался в кабине, несмотря на ливень.
— Имя-то как? Меня Артём зовут.
Она прошептала что-то — "Аня"? "Маша"? — ветер и дождь заглушили. Переспрашивать не стал, неловко. Она сидела сгорбившись, будто от холода, хотя в кабине тепло. Казалось, печалится о чём-то далёком. Артём решил не лезть: включил радио — треск, помехи. "Чёрт, гроза всё глушит". Нагнулся к бардачку, нашаривая кассету с "Калиной красной". Дверца открылась, кассеты посыпались на пол — старые, потрёпанные. "Блин..." — он полез собирать, стараясь не задеть её коленом, чтоб не подумала лишнего. Краем глаза заметил: юбка задралась чуть-чуть, до колен...
И тут — молния! Как вспышка магния, салон залило белым светом на миг. Артём замер. Вместо стройных женских ног — толстые, покрытые чёрной, как смоль, шерстью ляжки. А вместо ступней — копыта. Маленькие, раздвоенные, как у тельца, мокрые от луж. Он дёрнулся, как от удара током, вцепился в руль, сердце заколотилось в горле. "Галлюцинация? Усталость? Фары ослепили?" — пронеслось в голове. Машина шла ровно, дворники стучали, но руки дрожали. Минуту он ехал в ступоре, автоматически жмя на газ. Потом осмелел — скосил взгляд. Она смотрела на него. Прямо. Глаза — две чёрные точки, без белков, без моргания. Платок сполз на плечи, волосы растрепались — длинные, как паутина. Лицо побелело ещё больше, кожа — как пергамент. Ужас пробрал до костей: холодный пот, дрожь по спине, нога сама вдавила тормоз. "Газель" заскользила по мокрому асфальту, юзом ушла в сторону, но Артём выправил — и встал.
— Вылезай! Нам не по пути! — прохрипел он, голос сорвался.
— До Ульяновки ещё десять километров... — прошептала она, не меняя позы.
— Я сказал: ВЫЛЕЗАЙ! — заорал он, рванул дверь с её стороны. Холодный ветер хлестнул в кабину, дождь забрызгал сиденье.
Она вышла — медленно, грациозно, как тень. Белая юбка намокла, прилипла к ногам. Артём газанул так, что колёса взвизгнули, шины зацепили обочину. "Газель" рванула вперёд, фары вырвали из тьмы её силуэт — она стояла посреди дороги, волосы и платок трепетали на ветру, молнии били кругом, как прожектора. Он не выдержал — оглянулся через плечо: чёрные точки глаз буравили спину, даже сквозь дождь.
Всю дорогу до Успенки Артём гнал, как у чертей, — сто сорок на мокром асфальте, руки в поту. "Что это было? Сон? Бред от усталости?" Сердце не унималось, в висках стучало. Деревня встретила огнями: дом брата сиял, гости гомонили, запах шашлыка и самогона. Артём ввалился, мокрый, как утопленник, — обнял Витьку, чокнулся, но улыбка кривая. Застолье кипело: тосты за молодых, песни под аккордеон, танцы на лужайке под навесом. Он пил — водку, компот, — чтоб заглушить дрожь, но виски седели на глазах, брат заметил: "Тёма, ты как привидение? Что стряслось?"
К концу — уже за полночь, гости разошлись, — Артём вышел покурить с Витькой у забора. Дождь стих, луна выглянула, лес шептал. Брат хлопнул по плечу: "Спасибо, что приехал, родной. Но... виски-то седые? Ты ж вчера был русый!" Артём сломался — вывалил всё: от силуэта до копыт. Брат слушал, бледнея, сигарета тлела в пальцах. "Подожди", — буркнул он и ушёл в дом. Вернулся через пять минут с бабкой — старухой лет восьмидесяти, гостьей со стороны невесты. Сидит она в углу, в платке, с клюкой, глаза острые, как у ястреба. Зовут баба Матрёна, из местных — знает все тропы и тайны.
Артём пересказал — сбивчиво, но по делу. Баба Матрёна кивнула, не моргнув: "Эх, милок, это она — дорожная. Черт в девоньем личике. У нас в здешних краях, по донским дорогам, лет пятьдесят, как во время ненастья такая является. Гроза — её время, молнии — как зов. Маскируется под утопленницу или невесту сбежавшую, белая, чтоб в темноте светилась. А под юбкой — копыта, шерсть да глаза — бездонные ямы. Тех, кто поддастся жалости да подвезёт до конца, — не видать белым светом. Заманит, усыпит — и привет, в лесу кости белеют. А ты... молодец, выгнал вовремя. Крикнул, дверь открыл — и ушёл. Она такие не любит, когда воля сильна. Но следит теперь, Артёмка. Грозой не езди один, крест носи, молитву шепчи. И виски седеть будут — метка её".
С тех пор Артём не тот. Работу сменил — теперь в городе такси водит, днём, без ночей. Свадьбу ту помнит с теплом, но дороги в грозу объезжает. А баба Матрёна не соврала: в русском фольклоре черти любят менять облик, особенно на перепутьях, чтоб душу взять. В Ростовской области байки такие ходят — о "белой на дороге", что заманивает путников в бурю. Артём шутит: "Жизнь — как та "Газель": иногда подсадишь не того — и привет". Но в глазах — тень. Чёрные точки.