В последние часы своей жизни Достоевский попросил принести ему Евангелие. Открыв книгу наугад, он нашел слова, которые с удивительной точностью предрекли его тихий и величественный уход.
На рассвете в январе Петербург был серым и холодным. Морозный свет едва пробивался сквозь узоры на окнах квартиры в Кузнечном переулке. Город, укрытый плотным слоем снега, спал, заглушая звуки редких извозчиков и скрип саней. Но в доме номер пять царила особая тишина — напряженная и тревожная, как натянутая струна. В воздухе витали запахи карболки, валерианы и страха.
В большом кресле, окруженный подушками, неподвижно сидел человек, чье лицо было знакомо всей читающей России. Это был Федор Михайлович Достоевский. В его пергаментно-бледном лице с заостренным носом и впавшими глазами уже трудно было узнать того вдохновенного проповедника, который недавно потряс Москву своей речью о Пушкине. Его жизнь казалась иссякшей, оставив лишь пустую оболочку. На седой, спутанной бороде виднелась бурая капля крови. Несколько часов назад у него снова пошла горлом кровь, и врачи, испробовав все доступные средства, лишь беспомощно развели руками.
Сознание Достоевского возвращалось к нему урывками, выхватывая из темноты то скорбный образ жены, Анны Григорьевны, то тиканье часов на стене, то треск дров в печи. Он не размышлял — он знал. Это был его последний рубеж, о котором он писал всю свою жизнь. И если раньше он прощался с жизнью на Семеновском плацу в двадцать восемь лет, то теперь это происходило в скромной профессорской квартире, среди книг, рукописей и любящих близких. Господь дал ему тридцать лет отсрочки, тридцать лет наполненных каторжным трудом, болезнями, творческими муками и великой славой. Теперь его время истекло.
Страха в нем не было. Лишь всепоглощающая усталость. Он прошел через нищету, эшафот, каторгу с ее мертвым домом, эпилептические припадки, отнимавшие рассудок, унизительную рулетку и смерть детей. И сквозь все эти испытания, как шахтер, пробивался к своему живому, выстраданному Богу. Его вера не была легким даром, но плодом жестокой борьбы, итога противостояния дьявола и Бога в его сердце.
Его губы едва шевельнулись, издали тихий шепот. Анна Григорьевна, не спавшая всю ночь, мгновенно склонилась к нему.
— Аня… Евангелие…
Она сразу поняла, о чем он говорит. Это было не просто Евангелие, а та самая книга. Его молчаливый спутник и реликвия. Небольшое издание в простом кожаном переплете, подаренное ему женами декабристов в Тобольске на пути в омский острог. Всю жизнь он хранил ее под подушкой, делая пометки ногтем на пожелтевших страницах, так как других письменных принадлежностей у него не было. Эта книга была свидетелем его кандалов и духовного преображения.
Анна Григорьевна принесла Евангелие. Слабые, непослушные пальцы Федора Михайловича коснулись истертого переплета. Он всегда обращался к Священному Писанию в трудные минуты, открывая его наугад.
— Читай, — попросил он тихо.
Ее голос, обычно спокойный и уверенный, дрогнул. Она открыла книгу. Третья глава Евангелия от Матфея. Ее взгляд остановился на строках, описывающих Крещение Господне.
— «Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?»
Она замолчала. В комнате повисла вязкая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Достоевского чуть приподнял веки. Его взгляд, до этого мутный, на мгновение прояснился. Он не смотрел на жену, а будто видел что-то, недоступное остальным.
— Слышишь? — его голос обрел неожиданную силу. — «Удерживал»... Не пускал. Значит... я умру.
В этих словах не было отчаяния, только глубокое, спокойное понимание. Словно он получил ответ на последний, самый важный вопрос. Его сознание работало уже не по земным законам, а по законам духа, который всю жизнь искал и нашел свою пристанище. Он прочитал эти строки не как богослов, а как человек, стоящий на пороге. Иоанн не пускал Христа на служение, ведущее к Кресту. И теперь ему было сказано: отпусти. Твой земной крест уже донесен.
После этих слов он затих. Его лицо разгладилось, тень страдания исчезла. Он больше не цеплялся за жизнь. Он полностью отдал себя в руки той воли, которой всегда доверял больше, чем своему разуму. Он просто ждал.
Спустя несколько часов, в 20 часов 38 минут, его дыхание остановилось. Тихо, без страданий, без единого стона. Он ушел, как свеча, догоревшая до конца, оставив после себя лишь тишину и покой. Комната, ставшая в этот миг храмом, наполнилась тишиной.
Историческая справка и послесловие автора:
Этот рассказ основан на документальных свидетельствах Анны Григорьевны Достоевской, изложенных в ее «Воспоминаниях», а также на свидетельствах современников, присутствовавших при его кончине. Факт чтения Евангелия и конкретные строки, которые он процитировал, были зафиксированы очевидцами дословно.
В мире, где господствует контроль и страх перед неизвестностью, история Достоевского становится свидетельством величайшего доверия. Его способность в самый решающий момент не «удерживать» жизнь, а принять волю Творца с смирением, — это урок истинной свободы духа, который звучит так же пронзительно сегодня, как и полтора века назад.