Разбитый ПАЗик, арендованный для студенческой вылазки, натужно ревел мотором, продираясь сквозь ночную темень безымянной трассы где-то на границе Тверской и Новгородской областей. Позади остался пансионат с шашлыками. Впереди — несколько часов тряски до областного центра. Укачавшиеся и утомленные, студенты-историки спали, распластавшись на неудобных сиденьях. У передней двери, в унисон дребезжащему стеклу, похрапывали два куратора: Виктор Сергеевич, доцент кафедры археологии, и молоденький аспирант Сергей Петрович. За рулем клевал носом водитель — угрюмый мужик лет шестидесяти по имени Семеныч.
Тишину прервал робкий голос Андрея, студента-третьекурсника.
— Виктор Сергеевич... Приспичило.
Доцент недовольно разлепил один глаз, вгляделся в непроглядную черноту за окном. Сплошная стена леса.
— Андрей, потерпи. Выедем с этого лесоповала, там и остановимся.
Он что-то еще буркнул себе под нос и снова отрубился. Андрей вздохнул и уставился в окно, пытаясь разглядеть хоть какой-то просвет. Через полчаса лес действительно поредел, уступив место унылому пейзажу: чахлые кустарники, пожухлая трава и мертвенный свет луны, заливающий все вокруг. Он снова растолкал куратора.
Семеныч с матюками затормозил, и ПАЗик замер посреди абсолютной пустоты.
— Кому еще надо — выходим! — зычно объявил Виктор Сергеевич. — Следующая остановка — только в городе.
От его ультиматума проснулся еще один студент, Кирилл, сидевший на заднем ряду.
Виктор Сергеевич, щелкнув фонариком, вышел первым. За ним вывалились Андрей и Кирилл. Они разошлись по разным сторонам дороги, в негустые заросли. Андрей быстро сделал свое дело и уже направлялся к автобусу, когда со стороны Кирилла раздался короткий, задавленный вскрик.
— Кирилл! — рявкнул Виктор Сергеевич, направляя луч фонаря в его сторону. — Что там у тебя?
Из кустов, прихрамывая, вышел Кирилл.
— Да ничего, Виктор Сергеевич. На ветку острую наступил, тварь.
В этот момент все, включая вылезшего покурить Семеныча, обернулись на рев мотора. Из темноты вынырнул старенький «Иж» с коляской, который слегка притормозил возле автобуса. За рулем сидел изможденный мужик с безумными глазами.
— Не местные, что ль? — выкрикнул он, не заглушая двигатель. — Не знаете, что здесь Блуд водит? Уезжайте быстрее отсюда!
— Знаем, знаем, уже уезжаем, — буркнул Виктор Сергеевич, подталкивая студентов в салон. Мотоциклист дал по газам и мгновенно скрылся в ночи, оставив после себя лишь облако сизого дыма.
Когда автобус тронулся, Кирилл, усевшись на свое место, спросил у доцента:
— Виктор Сергеевич, а что за «блуд»?
— Ерунда, — буркнул тот, усаживаясь. — Славянский фольклор. Так в народе называют духов, которые сбивают путников с дороги. Якобы души тех, кто погиб в пути, не находят покоя и начинают водить живых по кругу, пока те не выбьются из сил. Ловушка для уставшего разума. Шоссейный гипноз.
— Не скажите, — вмешался в разговор Семеныч. — Никакой это не гипноз. Тварь эта, что ни на есть материальная. Она цепляется к усталым путникам, к сонным, на них проще всего морок навести. Запутает, закружит, и будешь ты до рассвета по одному и тому же месту кататься. А то и вовсе заведет туда, откуда возврата нет. Сколько нашего брата шофера так пропадало... Говорят, Блуд питается страхом и отчаянием. Он как хищник: сначала изматывает жертву, гоняет ее по кругу, а потом, когда та уже на грани исступления, забирает. Аварии все эти ночные... думаете, все из-за усталости? Нет! Это он руль в руках выворачивает в самый последний момент.
— Семеныч, прекрати чушь нести, — поморщился доцент. — Филасовский бред.
— Да какой я тебе философ, — огрызнулся водитель. — Дед мой от такой твари чуть не сгинул. Еле выбрался, седой за одну ночь стал.
В салоне повисла тягостная тишина. Все снова попытались уснуть. Один Андрей не мог сомкнуть глаз. Он смотрел в окно, на проносящиеся мимо деревья. И тут он замер. Справа по ходу движения стоял покосившийся, наглухо заколоченный ларек с надписью «Табак». Точно такой же, какой они проезжали минут сорок назад, еще проезжая первый лесок. Он вцепился в спинку переднего сиденья. Быть не может! Показалось.
Но через десять минут сомнений не осталось. Впереди в свете фар возник силуэт перевернутого КамАЗа, лежащего в кювете. Ржавый, вросший в землю. Андрей помнил его совершенно отчетливо.
Он рванул к водителю.
— Семеныч! Мы... мы же здесь уже были!
— Ты чего, парень, сдурел? Лесов, что ли, мало на трассе?
— Нет! Тот ларек... и этот КамАЗ! Мы едем по кругу!
В голосе Андрея звучал неподдельный ужас. Виктор Сергеевич, разбуженный их перепалкой, нахмурился.
— Андрей, успокойся. Наслушался всякой дури, вот тебе и мерещится.
— Не показалось! — почти кричал парень. — Нас поймали! Эта тварь нас поймала!
И словно в подтверждение его слов, лес снова кончился, и автобус выкатился на то самое пустынное место, где они останавливались. Та же чахлая растительность, тот же мертвый лунный свет.
В салоне проснулись уже все. Холодный, липкий страх начал просачиваться под кожу. Семеныч несколько раз пытался свернуть на проселочные дороги, но каждая из них, сделав петлю, неизменно возвращала их обратно на проклятый участок трассы. Лес — пустырь. Пустырь — лес. И перевернутый КамАЗ, как зловещий маячок.
— Надо ждать утра, — просипел Семеныч, вытирая потный лоб. — К рассвету его сила иссякнет. Давайте встанем здесь, на открытом месте. В лесу жутче.
— Стоять на месте — худшая идея, — возразил проснувшийся аспирант Сергей Петрович. — Я читал, что в таких аномалиях движение — это жизнь. Как только остановишься — ты пропал.
Но другого выбора у них не было. Несколько часов они катались по этому дьявольскому кольцу, пока двигатель ПАЗика не зачихал и не заглох. Полная, звенящая тишина обрушилась на них.
Как вдруг, катившийся по инерции автобус, выхватил тусклыми фарами указатель. Полусгнившая доска с выцветшими буквами: «БОРКИ».
— Борки... — прошептал Семеныч, и его лицо исказилось от ужаса. — Это же... моя деревня. Но мы... мы до нее не могли никак доехать. Отсюда до нашего места часов шесть пилить, и совсем в другую сторону...
— Семеныч, ты чего? — голос Виктора Сергеевича донесся до него словно эхом. — Привиделось что-то?
Семеныч мотнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Он посмотрел на доцента, и ему показалось, что черты лица профессора на мгновение смазались, поплыли, как акварель на дожде.
— Студенты... — прохрипел Семеныч, оборачиваясь в салон.
Там никого не было.
Сиденья были пусты. Потертые и выцветшие. Шумный студенческий гомон, храп кураторов, тихие перешептывания — все исчезло в один момент. Остался только вой ветра за треснувшим стеклом.
Он в ужасе перевел взгляд обратно на дорогу. Теплый свет салонных ламп медленно погас. Руки его лежали не на огромной баранке ПАЗа, а на потрескавшемся пластике руля старенькой «шестерки». Его личной машины.
Тупая, ноющая боль пронзила голову и грудь.
Семеныч опустил взгляд. Он был один. В своей разбитой машине, которая носом уперлась в трухлявый столб с табличкой «БОРКИ». Лобовое стекло превратилось в паутину трещин.
Автобус. Студенты. Поездка. Все это было мороком. Иллюзией, сотканной из обрывков его воспоминаний, его жизни. Блуд не просто водит по кругу. Он залезает в голову, вытаскивает оттуда привычные образы и выстраивает из них целый спектакль, чтобы усыпить бдительность, измотать до полного изнеможения. А когда Семеныч устал, когда перестал бороться, Блуд привел его «домой».
Он вывалился из машины, кашляя. Воздух был ледяным и пахнул гарью. Он поднял глаза на деревню. Это были его Борки. Но не те, что он покинул тридцать лет назад. От них остались руины, черные остовы домов, скелеты печных труб, вонзающиеся в небо.
Деревня, сгоревшая дотла в одну страшную зимнюю ночь.
И его дом... он стоял. Единственный целый дом на всей улице. В окне горел тусклый желтый свет.
Ноги сами понесли его туда, по заросшей бурьяном тропинке. Он знал, что нельзя. Что это ловушка. Но какая-то часть его, измученная годами тяжелой вины, хотела этого.
Дверь со скрипом отворилась прежде, чем он успел дотронуться до нее. На пороге стояла она. Маша. Его жена. Точно такая, какой он запомнил ее в то последнее утро. В том же ситцевом платье. Только глаза... в них не было ничего. Лишь холод и бесконечная, мертвая тоска.
— Загулял, Игнат? — ее голос был похож на шелест ветра. Не Семеныч. Игнат! Так его звала только она. — Мы тебя заждались.
Из-за ее спины показались две маленькие фигурки. Сын и дочь. Они молча смотрели на него. Их лица были не по-детски серьезными.
— Я... я в рейсе был, Машенька... — пролепетал он, и горячие слезы обожгли его обветренное лицо. — Я не успел...
— Ты всегда в рейсе, Игнат, — тихо ответила она, делая шаг к нему. От нее пахнуло дымом и горелой плотью. — Ты нас оставил печь топить. А дрова сырые были. Угорели мы... Мы так долго звали тебя, Игнат. Так долго кричали. А ты все не ехал и не ехал.
Ее лицо начало меняться. Кожа на щеках пошла темными пятнами, словно проступающая сажа. Глаза провалились, превращаясь в обугленные дыры. Дети за ее спиной тоже начали таять, словно они были сделаны из воска. Их силуэты колыхались, как пламя свечи на сквозняке.
— Но теперь ты приехал, — прошипел обугленный рот, существа, которое секунду назад было его женой. — Теперь ты останешься. Нам здесь очень одиноко. Нужен кто-то, кто будет встречать новых гостей.
Она протянула к нему черные, как уголь, руки. Семеныч закричал, попятился, но споткнулся и упал. Твари медленно надвигались. Его крик потонул в ледяной тишине вымершей деревни.
...Весной, когда сошел снег, дальнобойщик, решивший срезать путь по заброшенной дороге, остановился у покосившегося указателя «БОРКИ», чтобы размять ноги. Рядом с указателем, прислонившись к столбу, стоял какой-то мужик. Старик, с абсолютно седой головой и пустым взглядом белесых глаз, как у слепого человека.
— Дорогу не подскажешь, отец? — спросил дальнобойщик.
Мужик медленно повернул голову. Его губы даже не шевельнулись, но в голове водителя ясно прозвучал тихий, услужливый шепот:
«Прямо поезжай, мил человек. Тут недалеко. Тебя уже заждались».