День четвертый. Показания свидетеля обвинения Виктора Пелевина. Процесс "ПОКОЛЕНИЕ 90-Х против БАРДОВ"
Судья Парфенов: Продолжается рассмотрение дела "Поколение 90-х против Бардов". Сегодня мы заслушаем показания свидетеля обвинения, господина Виктора Пелевина. Прошу пригласить свидетеля.
Судья Парфенов: Господин Пелевин, вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?
В. Пелевин: (Медленно кивает, его взгляд кажется устремленным сквозь стены) Предупрежден. Хотя, что есть ложь, а что истина в этом океане майи… Впрочем, вы, ваша честь, о форме, а я о сути, видимо.
Судья Парфенов: (Прищуривается) Именно так, господин Пелевин. Прошу обвинение задавать вопросы.
О. Кашин: Спасибо, ваша честь. Господин Пелевин, вы – писатель, чье творчество стало одним из символов 90-х, голосом этого поколения. В своих произведениях вы тонко препарировали реальность того времени. Скажите, какое место, по вашим наблюдениям, занимала бардовская песня в умах и душах людей, особенно молодежи, в 90-е годы?
В. Пелевин: (Делает паузу, как будто собирает мысли из воздуха) Место… знаете, это было как фантомная боль. Вроде бы ампутировали, а оно все еще чешется. Бардовская песня к 90-м годам стала чем-то вроде культурного призрака, который бродил по сознанию, в основном, тех, кто застрял где-то между брежневскими кухнями и первыми ларьками с "Марсом". Для "поколения 90-х", для тех, кто уже вкусил прелести, скажем так, метафизического масскульта, она была… ну, неактуальна. Она принадлежала к другому миру, к другой оптике. Это как пытаться понять, что такое интернет, читая "Капитал". Теоретически можно, но бесполезно.
О. Кашин: Могли бы вы уточнить, что вы подразумеваете под "другой оптикой"?
В. Пелевин: (Хмыкает) Оптика бардов – это оптика, сформированная дефицитом. Дефицитом информации, дефицитом свободы, дефицитом ярких красок. Они пели о том, что можно было протащить через цензуру, о дружбе, о горах, о тайге – о тех убежищах, где человек мог спрятаться от абсурда системы. Но в 90-е система рухнула. Рухнул дефицит, хлынул поток информации, образов, звуков. И вдруг оказалось, что эти убежища больше не нужны. А их песни о них… ну, они выглядели как бушлат в сауне. Вроде бы теплая вещь, но совсем не к месту.
Т. Черниговская: (Встает, негодующе) Ваша честь! Свидетель высказывает суждения, которые граничат с интеллектуальным высокомерием. Приравнивание творчества к "бушлату в сауне" – это не просто оценочное суждение, это попытка унизить и обесценить целое культурное явление!
Судья Парфенов: (Внимательно слушает, подперев подбородок рукой) Госпожа Черниговская, давайте помнить: господин Пелевин – писатель. Его инструменты – это метафоры, образы. Он не присяжный заседатель, который должен оперировать сухими фактами. Он здесь, чтобы дать нам свое видение мира 90-х, которое, смею заметить, многим из нас очень близко. Протест отклонен. Сядьте, пожалуйста.
(Черниговская, побледнев, садится.)
О. Кашин: Спасибо, ваша честь. Господин Пелевин, вы говорите, что бардовская песня была "неактуальна". Могли бы вы привести примеры того, что было актуально, и почему барды не вписывались в эту новую актуальность?
В. Пелевин: (Слегка улыбается) Актуально было все, что било в лоб. Что говорило о новых деньгах, о новых страхах, о новой свободе, которая оказалась и рабством тоже. Актуально было "поколение Пепси", "поколение X", которое хотело не сидеть у костра и философствовать о смысле жизни, а хотело жить здесь и сейчас. А барды… они продолжали предлагать некий моральный компас, который указывал на давно исчезнувший север. В то время как вокруг бушевали бандитские войны, пирамиды МММ, духовные поиски в сектах и увлечение восточными практиками – все это было дико, непонятно, опасно, но живо. А барды продолжали петь о "чистых ручейках" и "добрых сердцах". Это было мило, но не соответствовало масштабу нового безумия.
О. Кашин: То есть, вы видите в этом определенный отрыв от реальности, своего рода культурный эскапизм?
В. Пелевин: Эскапизм – это слишком мягко сказано. Это была, скорее, культурная анастезия, причем просроченная. Она создавала иллюзию уюта в мире, который был беспощаден. Бардовская песня 90-х не давала инструментов для навигации в новой реальности. Она не учила отличать реальность от симулякра, не учила выживать в условиях тотальной неопределенности. Она предлагала теплую ванну, когда вокруг был ледяной шторм. И это, на мой взгляд, было, если не вредно, то уж точно бесполезно для тех, кому предстояло строить эту новую, непонятно какую страну.
Т. Черниговская: (Поднимает руку) Протестую! Свидетель приписывает бардовской песне некие функции, которые ей не свойственны! Искусство не обязано давать "инструменты для навигации" или "учить выживать"! Его задача другая!
Судья Парфенов: (Нахмурившись) Госпожа Черниговская, господин Пелевин высказывает свою точку зрения на то, что, по его мнению, было необходимо людям в 90-е и что искусство могло бы им дать. И это его право, как человека, который сам пытался дать эти инструменты в своих книгах. Протест отклонен. Продолжайте, господин Кашин.
О. Кашин: Спасибо, ваша честь. Господин Пелевин, вы, как автор, который активно работал с мифами и символами, как вы оцениваете мифологию, которую несла бардовская песня в 90-е?
В. Пелевин: (Прикрывает глаза, как будто что-то считывает с невидимого экрана) Мифология… Ах, да. "Дорога", "костер", "друг", "правда", "гитара". Это была мифология исчезающего мира, мира, где еще можно было верить в некие незыблемые ценности. Но 90-е все эти ценности если не уничтожили, то, по крайней мере, очень сильно поколебали. И эти символы – они обнулились. "Правда" оказалась очень разной, "дружба" – часто продажной, "дорога" вела куда угодно, но не всегда к чему-то светлому. И когда тебе поют о "чистых родниках" в стране, где вода из-под крана течет мутная, а вокруг расцвела реклама "Спрайта", это вызывает, скорее, иронию, чем сопереживание. Барды продолжали поддерживать миф о себе как о хранителях некоего "истинного" духа, но этот дух уже был неинтересен. Он был… скучен.
О. Кашин: То есть, вы считаете, что барды не смогли создать новую, актуальную мифологию для "поколения 90-х"?
В. Пелевин: Они даже не пытались. Или пытались, но это выглядело очень натужно. Они продолжали пережевывать старые смыслы, в то время как молодые умы уже были заняты совсем другими вещами: виртуальной реальностью, наркотиками, эзотерикой, новыми идеологиями, которые обещали мгновенное просветление или мгновенное обогащение. Барды не смогли конкурировать с этим потоком. Они остались в своем уютном, но герметичном мире, который стал восприниматься как музей. А кто будет в 90-е ходить в музей, если на улице такая движуха?
О. Кашин: Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю.
Судья Парфенов: Спасибо, господин Кашин. Госпожа Черниговская, ваш черед задавать вопросы. Перекрестный допрос.
Т. Черниговская: (Встает, ее лицо выражает решимость) Господин Пелевин, вы, как автор, который так глубоко погружался в подсознательное, в метафизику бытия, не можете не понимать, что искусство – это не только отражение текущей реальности, но и поиск вечных истин. Разве темы добра, зла, любви, одиночества, которые так часто звучали у бардов, не являются трансцендентными, выходящими за рамки конкретного времени?
В. Пелевин: (Слегка наклоняет голову) Безусловно. Истина – она и есть истина, вне времени. Но способ ее предъявления, способ ее кодирования – это очень важно. Истина, поданная архаичным языком, в устаревшей форме, рискует быть не услышанной. Она становится шумом. Или, что еще хуже, пародией на саму себя...
Продолжение читайте в Премиум-Эксклюзив