Екатерина вытерла пол в прихожей и выпрямилась.
Спина.
Не разогнуться.
Пять месяцев, а кажется – пять лет таскает этот живот, как чужой рюкзак, который забыла снять. Спина пульсировала от поясницы до затылка, будто кто-то вбивал туда раскалённые гвозди и проворачивал. Екатерина сжала зубы. Челюсть заныла. Во рту привкус крови – прикусила щеку, когда поднимала маму.
Доктор говорила: минимум нагрузок, иначе можешь потерять.
Только минимума не было.
Мама лежала в комнате. Смотрела в потолок пустыми глазами, как кнопки на старом пульте, нажимаешь, а не включается. Полгода назад ударило в голову второй раз. Левая сторона мёртвая. Памперсы каждые два часа. Переворачивать, чтобы кожа не гнила.
Сергей помог утром. Подхватил тёщу, перевернул, подложил подушку. Екатерина поменяла бельё. Он уехал на стройку. Она – в супермаркет, за кассу. Пятьдесят две тысячи.
Мама не узнавала её месяц уже. Смотрела мимо. Врачи говорили: если повезёт, год. Может, полтора.
Екатерина села на табуретку. Голова кружилась. Не высыпалась неделями. Мама ночью стонала, звала отца, умершего шесть лет назад.
Шесть лет до этого ухаживала после первого удара. Тогда мама вставала, опиралась на палку. Говорила ещё. Было легче.
А потом снова ударило.
Телефон завибрировал.
«Катюша, Тамара приедет завтра. Хочет помочь».
Екатерина поморщилась.
Тамара Викторовна. Свекровь. Семнадцать лет ухаживала за какой-то старухой, угробила себя, потеряла работу, чуть не развелась. Екатерина слышала эти истории. И каждый раз в них было что-то такое, что заставляло думать: а не слишком ли ты упёрлась?
На следующий день Тамара привезла две сумки. Сергей притащил её вечером. Раскладушка в углу гостиной.
- Ну, вот я.
Невысокая, худая, морщины вокруг губ жёсткие, как складки на старой коже. Шестьдесят пять, а выглядит на семьдесят пять. Руки жилистые, узловатые, как корни.
- Давай покажу...
- Вижу, что справляешься.
Тамара смотрела долго.
- Похудела на десять кило?
- Нормально.
- Катя, я семнадцать лет за свекровью смотрела. Знаю, как это выглядит. В зеркало хоть смотришь?
Екатерина не ответила. В зеркало редко. Некогда.
Утром Тамара встала раньше всех. Перевернула Нину Анатольевну, поменяла памперс, вытерла руки.
Екатерина вошла, остановилась в дверях.
- Спасибо, но я сама...
- Знаю. Садись, чай попей.
За столом Тамара мяла край скатерти. Не глядела на Екатерину. Потёрла переносицу.
- Врачи что...
Не договорила.
- Год, может полтора. Про маму.
Пауза.
- А ты? Ребёнок?
Екатерина отвернулась к окну.
- Всё нормально у меня.
- Катюнь...
- Нормально, говорю!
- Не ври.
Тамара подняла глаза. В них что-то жёсткое, выжженное.
- Я сама рожала. Знаю, что на пятом месяце нельзя тяжести таскать. Потеряешь.
Екатерина резко поставила кружку. Чай расплескался.
- Хотите, чтобы я мать бросила?
Голос сорвался.
- Это моя мать! Она меня...
- Не ору.
Тамара подняла руку.
- Сиди. Слушай. Я семнадцать лет за свекровью ухаживала. Она болела в голове. Совсем. Двенадцать лет меня не узнавала.
Помолчала. Потёрла виски. Глаза покраснели.
- Работу потеряла. Чуть не развелась. Здоровье угробила. Понимаешь?
- И что?
- А то, что твоя мать уже...
Тамара сглотнула.
- Не вернётся. Она тебя не узнаёт месяц. И не узнает. Это же... Ну как назвать. Не жизнь уже. Ты ж сама видишь.
- Вы хотите, чтобы я её в дом престарелых...
- Да.
Тамара не моргнула.
- Хочу. Там ей лучше. Профессиональный уход. А ты родишь ребёнка. А не...
- ЧТО НЕ?
- Не выкидыш получишь.
Екатерина встала. Табурет упал. Грохот. Мама в комнате не дёрнулась.
- Как вы...
Она задыхалась. В груди сжималось, будто кулак схватил за лёгкие.
- КАК ВЫ СМЕЕТЕ? Она умрёт там одна!
- Она и здесь одна.
Тамара стояла, опиралась на стол.
- Уже не понимает, где находится.
- УХОДИТЕ!
Екатерина рассмеялась. Истерически, высоко.
- Приехали учить меня! УХОДИТЕ ИЗ МОЕГО ДОМА!
Выбежала в коридор. Схватилась за косяк. Сердце колотилось где-то в горле. В животе сжалось, больно, резко. Присела. Зажмурилась. Дышала часто, поверхностно.
Сергей вернулся вечером.
Тамара стояла у двери с двумя сумками. Он посмотрел на неё, на Екатерину в комнате, потёр глаза. Пальцы по переносице провёл.
- Мам, зачем...
- Знаю.
Тамара взяла сумки.
- Я тоже не могла семнадцать лет. Потом поняла. Только поздно было. Хотела, чтобы Катя не повторила.
Остановилась в дверях.
- Она потеряет ребёнка. Я знаю, о чём говорю.
Екатерина лежала на кровати лицом к стене. Сергей сел рядом. Положил руку на плечо.
- Катюнь.
Тишина.
- Не надо. Я всё равно не отдам маму.
Он погладил по волосам. Вышел. Дверь тихо.
Прошёл месяц.
Екатерина худела. Лицо серое, восковое. Синяки под глазами, как чернила размазали. Поднимала маму каждый день. Памперсы. Кормила через трубочку. Мыла. Живот тяжелел. Шестой месяц.
Врач в консультации сняла очки, потёрла переносицу.
- Екатерина Сергеевна, вы на грани. Ещё неделя, и всё.
- Понимаю.
- Не понимаете.
Посмотрела строго.
- Прекращайте. Наймите кого-то.
- Денег нет.
- Оформите мать в пансионат. Государственный.
- Нет.
- Вы же...
- Это моя мать.
Врач вздохнула. Надела очки.
- Ладно. Но я предупредила.
Екатерина шла к метро. Держалась за поручни. Ноги подкашивались. В животе тянуло. Она шептала себе: ещё неделю. Только неделю, и всё наладится.
Говорила это два месяца уже. Каждый день.
Как молитву. Как ложь.
Вечером мыла маму. Подняла. Перевернула.
Живот свело судорогой. Острой, режущей, будто нож полоснул изнутри.
Екатерина закричала. Выпустила мать. Та упала обратно.
Ещё судорога. Схватилась за кровать, согнулась. Не дышать. Только хрипеть.
Между ног потекло. Тёплое. Красное. Запах крови – густой, металлический.
Телефон. Схватила. Экран погас – разрядился.
Она трясла его, будто это поможет. Швырнула об стену. Побежала к соседям.
Не помнила, как вызвали скорую. Помнила, как Сергей вбежал, подхватил, понёс. Как санитары. Как в машине кололи что-то. Холодный пот заливал глаза. Звон в ушах, оглушающий.
В больнице врачи говорили быстро. Слова как пощёчины. Поздний срок. Шестой месяц. Физическое истощение. Нельзя было поднимать. Нельзя было не спать. Нельзя было.
Екатерина лежала на койке. Смотрела в стену. Пустота внутри. Не от потери. Просто пустота. Как будто вырезали что-то, а на месте дыра.
Сергей кричал в телефон:
- Ты была права! Мы потеряли! Катя чуть не умерла! ТЫ БЫЛА ПРАВА!
Екатерина слышала. Не поворачивалась. Думала: мама одна дома. Кто покормит?
По коридору прошла медсестра с новорождённым в розовом одеяльце. Екатерина проводила взглядом.
Злость.
Не горе. Злость на эту медсестру, на розовое одеяльце, на всех, у кого получилось.
Повернулась к стене. Положила ладонь на пустой живот. Убрала. Снова. Убрала.
Сергей нанял сиделку. Последние деньги. Семьдесят пять тысяч. Женщина приходила утром, уходила вечером.
Екатерина вернулась через неделю. Вошла к маме. Села. Взяла руку. Кожа холодная, восковая.
- Мам, прости. Не уберегла.
Нина Анатольевна смотрела в потолок. Дышала тихо, мелко.
Через две недели умерла. Ночью. Тихо.
Сергей зашёл проверить. Позвал Екатерину. Та подошла. Мама лежала с открытыми глазами. Дыхания не было.
Екатерина хотела закрыть ей глаза, как в кино. Руки тряслись. Не смогла. Сергей сделал. Веки опустились легко. Слишком легко. Как будто мама ждала давно.
Екатерина села. Голову на край кровати положила.
И почувствовала облегчение.
Не горе. Облегчение.
Потом – ненависть к себе за это. Потом – слёзы. Долго, навзрыд.
Полгода как в тумане.
Работа, дом, диван, телевизор. Ничего не думать.
Сергей пытался зачать снова. Не получалось. Месяц, два, три.
Врач говорила что-то про гормоны, про спайки, про вероятность. Екатерина слышала одно слово: никогда. Звучало в голове, как удар колокола.
Никогда.
Ни-ког-да.
Вышла из кабинета. Споткнулась о порог. Села на лавку в вестибюле. Женщина напротив баюкала младенца.
Екатерина встала. Ушла.
Дома Сергей сидел на кухне. Смотрел в телефон.
- Ну?
- Говорит, может быть бесплодие.
Он встал. Обнял. Она стояла, как деревянная. Не обняла.
- Ничего. Справимся.
Но она знала: не справятся.
Тамара Викторовна позвонила через месяц. Говорила с Сергеем долго. Екатерина слышала из комнаты:
- Я знала, чем кончится. Хотела уберечь.
- Знаю, мам.
Положил трубку. Вышел.
- Мама звонила.
Екатерина пила воду.
- Слышала.
- Хочет приехать.
Пожала плечами.
- Пусть.
Тамара приехала на следующий день. Принесла пирог. Екатерина поставила на стол. Не стала есть.
Сидели втроём. Тамара мяла скатерть. Сергей барабанил пальцами. Чашки дребезжали на блюдцах.
Тамара смотрела в окно. Дождь барабанил. Провела ладонью по лицу. Голос хриплый:
- Катюша, прости. Не хотела так. Знала, к чему ведёт. Хотела уберечь.
- Знаю.
Екатерина не подняла глаз.
- Я семнадцать лет за свекровью...
Тамара замолчала. Потёрла виски. Глаза покраснели.
- Работу потеряла. Семью чуть не потеряла. Здоровье. А когда она умерла, поняла: надо было раньше в пансионат. Там бы ей лучше.
Екатерина подняла глаза.
- Но вы же не отдали.
- Нет. Не смогла.
Голос дрогнул.
- И как потом?
- Долго приходила в себя. Очень. Но сделала, что считала правильным.
Помолчали. Тамара налила воды. Руки тряслись, вода расплескалась.
- Ты теперь знаешь, каково это.
- Да.
- Легче не делает.
- Нет.
Тамара стала приезжать раз в неделю. Ходили на кладбище. К Нине Анатольевне. Потом к свекрови Тамары. Стояли. Уходили.
Екатерина постепенно разговаривала. Рассказывала, как ухаживала после первого удара. Как было проще. Как потом второй раз ударило. Как не спала ночами. Как хотела, чтобы закончилось. Но не могла остановиться.
Тамара слушала.
- Я тоже хотела. Чтобы закончилось. Но продолжала.
- Сейчас жалеете?
Тамара потёрла лоб.
- Нет. Сделала, что должна была. Но хотела бы, чтобы кто-то помог. Настоял. Заставил отдать в пансионат. Никто не заставил. Угробила себя.
- Я тоже.
- Да. Но ты хоть знаешь, почему. А я долго не знала. Думала, зря прожила семнадцать лет.
- И?
- Не зря. Любила свекровь. Ты любила мать.
Екатерина заплакала. Тихо. Лицо мокрое, но не вытирала.
Тамара обняла. Прижала.
- Плачь. Надо.
Сидели долго.
Год прошёл.
Екатерина в аптеку устроилась. Зарплата больше. Сергей стройку сменил. Жили тихо. Без надежд на детей.
Тамара приезжала каждую неделю. Чай, разговоры. О ерунде, о жизни.
Иногда Екатерина спрашивала:
- А если бы знали тогда, отдали бы свекровь?
Тамара мяла край чашки.
- Не знаю. Наверное, нет. Не могла тогда.
- Значит, ничего бы не изменилось.
- Наверное.
Однажды Екатерина сказала:
- Знаете, я не жалею.
- О чём?
- Что не отдала маму. Потеряла ребёнка. Может, потеряла возможность. Но не бросила маму.
Тамара отпила из чашки.
- Я не жалею. Хотя потеряла много. Но была рядом до конца.
Помолчали.
- Просто цена высокая.
- Да.
Екатерина помнила, как мама пекла пирожки с капустой. Как смеялась, когда Катя размазывала муку по кухне. Теперь этих рук не было. Были только узловатые пальцы, которые ничего не чувствовали.
Но теперь и этого не было. Только фотография на стене. Молодая мама с улыбкой. Екатерина иногда ловила себя – разговаривала с фото. А не с живой мамой.
Тамара допила чай.
- Ладно, пора. На следующей неделе приеду, поедем на кладбище.
- Хорошо.
Екатерина проводила до двери. Сжала её плечо, быстро, неловко.
- Спасибо.
- Да ладно. Мне тоже нужно.
Тамара ушла.
Екатерина закрыла дверь. Прислонилась к косяку. Постояла. Пошла на кухню.
Заварила чай. Тот самый, с чабрецом, что мама любила. Села у стола. Дождь кончился. Внизу заплакал чужой ребёнок.
Допила до дна.
Вымыла чашки. Одна треснула под пальцами. Осколок полоснул по ладони. Кровь капала в раковину. Она смотрела, как красные капли смываются водой.
Потом намотала на палец бинт и легла спать.