Стиралка пикнула и замолчала. Бельё постиралось. Чайник давно закипел. В окно заглянуло летнее солнце. Дети прибрались ещё со вчера и сейчас одевались. Молча. Прислушивались к матери. Умницы.
Оля потянулась, стараясь снять напряжение. Ну или хотя бы сделать вид, что всё в порядке. Ведь ничего не было в порядке. Страх превратил молодую и красивую женщину, в совершенно другого незнакомого себе и близким человека. И пока она оставалась ещё человеком, решила отправить детей к бабушке. От греха подальше.
Она почти ничего никому не рассказала. Ну кто в такое поверит? Только в дурных фильмах такое, да и там, героям не верят.
Старуха, огромная скрюченная с вывернутым ртом и выпученными глазами стояла за окном. Рот не закрывался она что-то ныла, словно пыталась сказать. А по ночам, приближала свою мерзкую рожу к окну и смеялась. Лизала стекло.
Оля потом отмывала всю дрянь по пол дня. И вообще, куча забот помогали не думать. Садик и школа, магазины, работа и быт. Спасительная суета.
Да, ей думалось. Что она просто больна. Что никого нет за окном. Что это галлюцинация. Но не хуже ли тогда всё? Не может ли тогда она сама быть детям угрозой? Мало ли что ещё может привидиться? Потому дети и едут на время к бабушке.
Конечно они, хорошие, чувствуют, что с мамой что-то не так. Но и знают, что просто так, на зло или не понимая зачем, мама делать не будет. Оля была сильной женщиной. И дети росли умными.
Звук домофона. Шаги за дверью. Они все обнялись. Хорошо отдохнуть, хорошо доделать ремонт, мама мы тебя любим, я вас люблю, звони если что. Прощание выдалось проще чем она ожидала. Мама, тоже молодец, поняла что-то. Поняла, что у дочери проблемы, но оставила е пока, попытаться разобраться самой.
Оля закрыла дверь. Заперлась. Вдох-выдох, так не хочется чтобы всё это было правдой. Ей ведь и так непросто. Вдох-выдох, но разбираться надо. Она обернулась и вошла на кухню. В окне её квартиры на втором этаже смотрело что-то, огромное с лицом старухи. Очень гадко и жутко искорёженным. Даже если всего остального не было бы, одно это лицо…
Снова мысль, что она сходит с ума. То есть, можно просто выпить таблеток и всё это пройдёт. То есть можно это легко очень закончить.
Но дети, что с ними? Заберут? А если лекарство не поможет, что тогда? Нет, нет и нет. Она должна будет справиться, чего бы это не стоило.
Старуха в окне покачивалась из стороны в сторону. Стонала. Вот махнула рукой, словно зовя к себе. Вывалила огромный язык. Страшно и отвратительно. До трясучки.
Оля закрыла глаза. Открыла. Всё по прежнему. Старуха махнула рукой, зовёт. Покривила отвратный рот, словно в улыбке. Насмешливой, гадкой, тупой и такой же мерзкой, ненастоящей как всё остальное в ней.
Ну нет. Не запугаешь. Оля сделала шаг, слушая себя, свой организм. Страх коварен. Сделала второй. Старуха резко приблизилась, выпучила глаза, огромные узловатые пальцы на окне. Кивает. Внутри всё сжалось в комок, свернулось. Вдохнуть тяжело.
Оля остановилась. Руки прижаты к груди. Для защиты. Она опускает их. Медленно. Разгибает в локтях. Страшно внутри. Только внутри. И он только часть её. Далеко не самая большая часть.
Оля делает шаг к чудовищу. Старается не отводить взгляд. Но чем больше вглядывается, тем оно хуже, гаже. Детали такие, что и умом не понять. Они его, этот ум так выворачивают, голова кружится, пол уходит из под ног, руки снова трудно контролировать. Так всё неправильно, так страшно!
Нет, не смотреть, не смотреть. Оля закрывает глаза, закрывает ладони руками, она опускается на пол. Горячие слёзы текут по лицу. Предатели слёзы. А оно смеётся. Булькающим звуком. Ликует. Насыщается.
Но недолго. Как и много раз до того, Оля быстро перестаёт плакать. Ей нельзя. Слёзы её - не её. А любая жертва её, все трудности - ерунда. И страх - ерунда. Она справиться, она должна.
Как давно эта гадость тут? Давно. Слишком давно. Женщина отводит руки от лица, опускает на колени. Так сидя на коленях. она поднимает лицо и снова смотрит на гадость. Вспоминает молитву, читает её про себя. Потом шёпотом. Потом громче. А гадость корчится, кривит лицо, и снова смеётся. Снова зовёт. Язык показывает, мол ей, гадости всё это равно.
Но молитва та для себя. Не на изгнание, не для защиты, а просто, что-бы успокоится. Простая молитва. Может и не церковная даже. Своя молитва, самой себе. Простые слова, ещё и ещё.
Кривляющаяся старуха с интересом наблюдает за ней. Да ждёт момента начать снова уродствовать. Но какая разница. Ведь её нет. Не существует. И словно прочитав мысли женщины, гадость прижимается лицом к стеклу и выпускает свой мерзкий язык. Оля наблюдает. Повторяет молитву. Она не разглядывает никакие детали, не старается больше понять. Увидеть сейчас она может всё что угодно. Но всего этого нет.
Старуху не видит никто. И если Оля, не вымоет окно, никто не заметит той гадости. Там за стеклом нет никого. Просто улица. Знакомая. Обычная. Вполне безопасная. Наверное, там даже сейчас играют соседские дети.
И за окном эта дрянь, не в квартире лишь потому, что Оля сама её не пускает. Это не демон, не монстр. Женщина смотрит на чудище - “ты часть меня”. Она улыбается даже, чуть смеётся. Действительно, оно так смехотворно. Оля поднимается на ноги, “давай выпьем чаю?”
Старуха в её коридоре. Огромная, гадкая, язык чуть не до пола болтается. Сопит, пускает слюну. Женщина подходит к чайнику, касается, тот остыл. Включает по новой. Снова смотрит на гадость, “так тебе тут неудобно, просто присядь тут, за стол, а пока достану бельё.”
Гадость сидит. Рядом. Норовит коснуться всего руками. И Олю. Нет, не коснётся. Языком по столу возит, хочет испачкать. Не испачкает. Когда-то гадость не была такой гадостью. Когда-то она просто, была как советчик. Подружка, настоящая, честная, что не соврёт не придаст. Оля её сочинила. Задавала вопросы, когда сомневалась, просто разговаривая когда оставалась одна.
Но что-то, может страх, или оно всегда так, но изменилась приятная, выдуманная подруга. Стала лезть не туда куда просят. Стала требовать больше. И оказалась на улице.
Чайник вскипел. Оля достаёт ту чашку, что ставила рядом. Да, плохой знак, но тогда было нужно. Тогда помогало. Из чашки этой пила та подруга, когда ещё была как человек. Оля наливает заварку. Чуть кипятку. Ставит туда, где недавно ещё ёрзал язык. “Угощайся. Ты мне не враг. Как и я тебе. Но жить я буду сама, без тебя.”
Оля уходит вынуть бельё. В ванной она смотрится в зеркало. Чуть поправляет причёску. Да как будто совсем ничего. Даже после того что поплакала, после того, что не спала толком давно. Улыбнулась себе.
На балконе приятно, чуть чуть прохладнее дома. И от белья чуть прохлады и запах хороший. Старуха из коридора поглядывает. Ждёт её. Сейчас. Не торопись. Оля всё вешает ровно. Довольна собой.
Снова заходит на кухню. Гадость на месте, делает вид что пьёт чай. И тут женщина не выдерживает, ей вдруг так смешно. Вот это чёрте что, делает вид что пьёт чай. “Да язык ты куда денешь, чучело? Он же в чашку не помещается.” Старуха озлобленно смотрит. Кривится. А Оле смешно. Давно так смешно не было. “Ты посмотри на себя”, указывает Оля в стакан. Старуха смотрит туда. “Тебя же там нет.” Её действительно нет.
Оля поднимает стакан и выливает ещё не остывший чай в раковину. Чашку в ведро с мусором. Выходит на лестницу. Высыпает всё в мусоропровод. Возвращается не торопясь. Закрывает дверь, не запирая. Заходит в кухню, осматривает. Всё чисто, окна, стол, пол.
Думает о том как встретит детей. О том, что приготовит. Думает, какая сегодня погода. Смотрит в окно. Соседские дети играют.
Вернётся ли гадость? Возможно. Оно ведь вообще всё в жизни возможно. Но чаще, чаще всё просто, спокойно и хорошо. В любом случае, гадость не гадость а готовить что-нибудь надо. Оля включает плиту.
