— Галина Петровна, возьмите ещё котлетку. Вы сегодня ничего не ели.
Нина отодвинула тарелку, покачав головой. В горле стоял ком, и даже любимые мамины котлеты, которые готовила соседка тётя Люба, не лезли.
— Спасибо, не могу.
За столом сидело человек пятнадцать. Родственники, соседи, мамины подруги по работе. Все говорили вполголоса, вспоминали Валентину Сергеевну добрым словом. Третий день пошёл, как не стало мамы. Инфаркт. Скорая не успела.
Младшая сестра Катя сидела напротив, уткнувшись в телефон. Нина видела, как дрожат её пальцы, хотя лицо оставалось непроницаемым. Они всегда были разными. Нина — вся в маму, спокойная, рассудительная. Катя — порывистая, эмоциональная, вечно с огнём в глазах.
— Валентина была замечательным человеком, — вздохнула тётя Люба. — Помню, как переехала сюда двадцать лет назад с вами, девочки. Вы ещё школьницами были.
— Двадцать два года, — поправила Катя, не поднимая глаз от телефона.
— Точно, двадцать два. Нинуша в десятом классе была, а ты, Катюша, в восьмом.
Дядя Миша, мамин двоюродный брат, налил себе водки, встал.
— За помин души рабы Божьей Валентины. Царствие ей небесное.
Все выпили молча. Нина пригубила рюмку, поставила. Алкоголь жёг горло, но боль внутри не утихала.
После поминального обеда гости начали расходиться. Тётя Люба помогла убрать со стола, помыла посуду. Дядя Миша ушёл последним, неловко обняв обеих сестёр на прощание.
Квартира опустела. Нина села на диван в гостиной, где ещё недавно мама смотрела свои любимые сериалы. Катя ходила по комнате, собирая грязные стаканы.
— Надо будет разобрать мамины вещи, — сказала Нина. — Не сегодня, конечно. Через недельку.
— Зачем ждать? — Катя поставила стаканы на стол. — Чем раньше, тем лучше.
— Катя, ну что ты. Только похоронили.
— И что? Мама умерла, вещи ей не нужны. А нам жить дальше надо.
Нина посмотрела на сестру. Та стояла у окна, глядя на улицу. В профиль было видно, как напряжена её челюсть.
— Ты злишься.
— Не злюсь. Просто практично мыслю.
— Мама только что умерла, а ты о вещах думаешь.
Катя резко повернулась.
— А о чём думать? О том, что её не вернуть? Это я и так знаю. Лучше заняться делами.
— Кстати, о делах, — Нина встала, подошла к серванту. — Нотариус сказал, завещание можно оглашать. Мама оставила конверт.
— Завещание? — Катя нахмурилась. — Мама писала завещание?
— Похоже на то. Год назад ходила к нотариусу. Я думала, ты знаешь.
— Нет. Она мне ничего не говорила.
Нина достала белый конверт, на котором было написано: "Моим дочерям". Руки слегка дрожали, когда она вскрывала его.
— Давай вместе прочитаем, — предложила она.
Катя подошла, встала рядом. Нина развернула лист, начала читать вслух:
"Дорогие мои девочки. Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет. Простите, что не смогла сказать всё при жизни. Не хватило смелости.
Нина, доченька, квартира остаётся тебе. Все документы у нотариуса. Катюша получит дачу и всё, что на счету в банке. Знаю, это несправедливо выглядит, но у меня есть причины."
Нина остановилась, посмотрела на сестру. Лицо Кати было белым как мел.
— Читай дальше, — прошептала она.
"Катя, любимая моя, то, что я сейчас напишу, может тебя ранить. Но ты имеешь право знать. Ты не моя родная дочь. Я удочерила тебя, когда тебе было два года."
Письмо выпало из рук Нины. Сёстры стояли, глядя друг на друга.
— Это какая-то ошибка, — наконец сказала Нина.
— Мама завещала квартиру только тебе, потому что я не родная, — выпалила Катя. Голос её дрожал. — Вот почему. Всё встаёт на свои места.
— Катя, подожди. Это не может быть правдой.
— Почему не может? — Катя села на стул, обхватив голову руками. — Я всегда чувствовала, что что-то не так. Мы с тобой совсем не похожи. И с мамой я не похожа.
— Но... как? Откуда ты взялась?
— Откуда я знаю? — Катя истерично рассмеялась. — Может, из детдома. Или подкинули.
Нина подняла письмо, продолжила читать:
"Катя — дочь моей лучшей подруги Ларисы. Она умерла молодой, от рака. Перед смертью попросила меня позаботиться о малышке. Отца у Кати не было, Лариса растила её одна. Я оформила удочерение и никому не говорила правду. Даже Нине. Хотела, чтобы вы росли настоящими сёстрами."
— Лариса, — прошептала Катя. — Я ничего о ней не знаю.
— И я не знаю. Мама никогда не рассказывала о подругах с таким именем.
Нина читала дальше:
"В шкафу, на верхней полке, есть коробка с фотографиями. Там есть снимки Ларисы и маленькой Кати. И документы об удочерении. Простите меня, девочки. Я любила вас обеих одинаково. Но квартира — это всё, что я могу оставить Нине. У Кати есть наследство от Ларисы — счёт в банке, который я не трогала все эти годы. Там должна быть приличная сумма."
Катя встала, пошла к шкафу. Нина хотела остановить её, но не стала. Младшая сестра встала на стул, достала с верхней полки потёртую обувную коробку.
Внутри были фотографии. Молодая женщина с длинными тёмными волосами улыбалась с пожелтевших снимков. На одной она держала на руках малышку — копию себя.
— Это я, — прошептала Катя, разглядывая фото. — И это моя... мама?
— Катя, мама — это та, кто тебя вырастила. Наша мама.
— Твоя мама.
— Не говори так!
Катя перебирала фотографии. Вот Лариса с Валентиной Сергеевной, совсем молодые, смеются. Вот Лариса с малышкой на даче. Вот больничная палата, худая женщина в платке, рядом Валентина Сергеевна держит ребёнка.
— Она умирала, — сказала Катя. — Смотри, какая худая. И мама... твоя мама забрала меня.
В коробке лежали документы. Свидетельство о смерти Ларисы Андреевны Михайловой. Свидетельство о рождении Екатерины Андреевны Михайловой. Решение суда об удочерении.
— Меня звали Екатерина Михайлова, — Катя села на пол прямо у шкафа. — Я даже имя не своё ношу.
— Катя и Екатерина — это одно и то же.
— Но фамилия! Я всю жизнь была Волковой, как вы с мамой. А оказывается, я Михайлова.
Нина села рядом с сестрой на пол, обняла её.
— Ты моя сестра. Не важно, что говорят бумажки.
— Важно. Мама... Валентина Сергеевна отдала тебе квартиру, потому что ты родная.
— Она же написала — у тебя есть наследство от биологической матери.
— Счёт в банке, — фыркнула Катя. — Интересно, сколько там. Тысяч пятьдесят?
— Не знаю. Надо узнать.
Они сидели на полу, перебирая фотографии. Валентина Сергеевна с двумя девочками — Ниной десяти лет и Катей восьми. Первое сентября, обе с букетами. Новый год, наряженная ёлка. Море, все втроём на пляже.
— Она хорошо играла свою роль, — сказала Катя с горечью.
— Не говори так. Мама любила тебя.
— Но не как родную.
— Катя, прекрати. Ты же знаешь, что это не так. Помнишь, как она с тобой в больнице сидела, когда у тебя аппендицит был? Неделю не отходила.
— А с тобой когда пневмония была — две недели.
— Боже, Катя, ты серьёзно? Мы будем меряться, кого мама больше любила?
Катя встала, отряхнула джинсы.
— Знаешь что? Забирай квартиру. Мне она не нужна.
— Не глупи. Это же наш дом.
— Твой дом. Я тут гостья была, оказывается.
— Катя!
Но младшая сестра уже ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
Нина осталась одна среди разбросанных фотографий. Подняла одну — мама держит за руки их обеих, Катя смеётся, показывая выпавший молочный зуб. Какое это имеет значение — родная или удочерённая? Они же были семьёй.
Через час Нина постучала в комнату Кати.
— Можно?
— Входи.
Катя сидела на кровати, обложившись альбомами.
— Смотрю наши фотографии. Пытаюсь понять, были ли признаки.
— Какие признаки?
— Что я чужая.
— Катя, ты не чужая.
— Посмотри, — Катя показала фотографию. — Мне пять, тебе семь. У мамы рука у тебя на плече, а я стою в стороне.
— Это просто случайность.
— А вот ещё. День рождения твой. Мама тебя обнимает, а на меня даже не смотрит.
— Катя, ты выискиваешь то, чего нет.
— А может, я просто раньше не замечала того, что было?
Нина села рядом.
— Послушай. Да, мама родила только меня. Но она выбрала тебя. Понимаешь? Она могла отдать тебя в детдом после смерти подруги. Но она тебя удочерила, дала свою фамилию, растила как родную.
— Но квартиру оставила тебе.
— Потому что у тебя есть другое наследство! Давай завтра сходим в банк, узнаем.
— Не хочу я никуда идти.
— Катя, не упрямься.
Младшая сестра помолчала, потом сказала:
— Знаешь, что самое обидное? Что она не сказала мне. Двадцать пять лет молчала.
— Может, хотела сказать, но не знала как.
— Или не считала нужным.
— Катя, мама написала в письме — не хватило смелости. Она боялась, что ты отвернёшься от неё.
— Я бы не отвернулась.
— Сейчас легко говорить. А если бы она сказала тебе в пятнадцать лет? В разгар подросткового бунта?
Катя задумалась.
— Не знаю. Может, и отвернулась бы.
— Вот видишь.
Они помолчали. За окном темнело, зажигались фонари.
— Нин, а папу ты помнишь? — вдруг спросила Катя.
— Немного. Он умер, когда мне шесть было. За год до твоего появления.
— То есть мама одна нас растила.
— Да. Работала на двух работах, чтобы прокормить.
— И ни разу не пожаловалась, что я не родная. Ни разу не попрекнула.
— Потому что для неё ты была родной.
Катя легла на кровать, уставилась в потолок.
— Нин, а что мне теперь делать? Искать родственников этой Ларисы?
— А ты хочешь?
— Не знаю. Вдруг у меня есть бабушки, дедушки, тёти?
— Вряд ли. Мама написала, что Лариса была одна.
— Но родители у неё должны были быть.
— Может, умерли. Или отказались от неё.
— Как мама от меня не отказалась, — тихо сказала Катя.
— Вот именно.
На следующий день они пошли в банк. Менеджер долго искал информацию по старому счёту.
— Да, вот. Счёт на имя Екатерины Андреевны Михайловой, открыт в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Вклад с капитализацией процентов.
— И сколько там? — спросила Катя.
— Сейчас посмотрю... Три миллиона восемьсот тысяч рублей.
Сёстры переглянулись.
— Сколько? — переспросила Нина.
— Три миллиона восемьсот тысяч. Первоначальный вклад был сто тысяч, но за двадцать пять лет с процентами накопилась такая сумма.
— Сто тысяч в девяносто восьмом — это огромные деньги были, — сказала Нина.
— Откуда у мамы... у Ларисы такие деньги? — спросила Катя.
— Может, страховка была. Или квартиру продала, — предположила Нина.
Менеджер проверил документы.
— Для получения денег вам нужно свидетельство о праве на наследство. И документы, подтверждающие, что вы та самая Екатерина Михайлова.
По дороге домой Катя молчала.
— О чём думаешь? — спросила Нина.
— О том, что у меня оказывается есть деньги. Много денег. А квартира твоя.
— Катя, квартира наша. Я оформлю на тебя долю.
— Не надо. Мама... Валентина Сергеевна решила так, значит, так правильно.
— Но это несправедливо!
— А что справедливо? То, что моя родная мать умерла, когда мне было два года? То, что я выросла, не зная правды?
— Катя, не начинай снова.
— Я не начинаю. Просто пытаюсь принять.
Дома Катя снова достала коробку с фотографиями. На дне лежал конверт. Она не заметила его раньше.
— Нин, смотри. Ещё письмо.
На конверте было написано: "Кате, когда вырастет".
— Это от неё, — прошептала Катя. — От Ларисы.
Руки дрожали, когда она вскрывала конверт.
"Доченька моя любимая!
Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет рядом. Прости, что не смогу увидеть, какой ты станешь. Не смогу отвести в первый класс, заплести косички, утешить, когда будет больно.
Я оставляю тебя лучшему человеку на свете — моей подруге Вале. Она будет любить тебя как родную, я знаю. У неё есть дочка Нина, она станет тебе сестрой.
Я не могу оставить тебе многого. Только деньги на счету — это от продажи всего, что у меня было. Хотела, чтобы у тебя был стартовый капитал в жизни.
Не знаю, расскажет ли тебе Валя обо мне. Если расскажет — не сердись на неё. Она делает всё из любви.
Помни: ты была желанным и любимым ребёнком. Я мечтала о тебе, молилась о тебе. Ты — моё чудо.
Живи счастливо, доченька.
Твоя мама Лариса"
Катя плакала, уткнувшись в письмо. Нина обняла её, и они плакали вместе.
— У меня было две мамы, — всхлипывала Катя. — Обе любили меня.
— Да. Тебе повезло.
— Нин, прости. Я вела себя ужасно.
— Нормально ты себя вела. Я бы тоже в шоке была.
— Мама... Валентина Сергеевна правда любила меня как родную?
— Конечно. Ты же помнишь, как она тебя баловала. Мне даже обидно иногда было.
— Правда?
— Ага. Особенно когда она тебе втихаря конфеты давала, а мне говорила, что нужно следить за фигурой.
Катя улыбнулась сквозь слёзы.
— Она говорила, что у меня метаболизм быстрый.
— Врала. Просто любила тебя баловать.
Они сидели на диване, обнявшись. За окном шёл дождь, как в день похорон.
— Нин, давай никому не будем рассказывать. Про удочерение.
— Конечно, если ты не хочешь.
— Не хочу. Пусть все думают, что мы родные сёстры.
— Мы и есть родные. Не по крови, но по жизни.
— Да, — Катя вытерла слёзы. — Знаешь, я теперь понимаю, почему мама ждала до своей смерти. Она хотела, чтобы мы оставались сёстрами до конца.
— Мудрая была наша мама.
— Наша, — повторила Катя. — Общая.
Через неделю они разбирали мамины вещи. В платяном шкафу, за платьями, нашли ещё одну коробку. Там были детские рисунки, поделки, школьные тетради.
— Смотри, — Нина показала рисунок. — Ты нарисовала. Подписано: "Моя семья".
На рисунке были три фигурки, держащиеся за руки. Подписи детским почерком: "Мама, я, Нина".
— Я мамину руку красным карандашом нарисовала. Потому что любила её.
— А мою синим.
— Твоё любимый цвет был.
— Был и остался.
На дне коробки лежала ещё одна фотография. Валентина Сергеевна совсем молодая, беременная.
— Это она мной беременная, — сказала Нина.
— Красивая была.
— Катя, а ты хочешь найти могилу Ларисы?
— Наверное, да. Надо же цветы положить.
— Поищем. В документах должен быть адрес кладбища.
Они нашли. Старое кладбище на окраине города. Могила заросла травой, но памятник был целый. "Михайлова Лариса Андреевна. 1975-2000. Любимая мама".
— Мама поставила, — сказала Катя. — Валентина Сергеевна. Видишь, "любимая мама" написано.
— Она за могилой ухаживала. Смотри, тут следы от цветов есть.
Катя присела на корточки, начала выдёргивать сорняки.
— Поможешь?
— Конечно.
Они привели могилу в порядок, положили цветы.
— Спасибо, — сказала Катя, глядя на памятник. — За то, что доверила меня лучшей маме на свете.
По дороге домой зашли в цветочный магазин, купили букет для Валентины Сергеевны. На кладбище было тихо, только ветер шелестел листвой.
— Мама, — сказала Нина, ставя цветы в вазу у памятника. — Мы всё узнали. И мы не сердимся.
— Спасибо за всё, — добавила Катя. — За то, что вырастила меня. За любовь. За сестру.
Они постояли молча, потом пошли к выходу.
— Нин, а давай каждую неделю приходить. К обеим.
— Давай.
— И квартиру... я передумала. Пусть будет пополам.
— Катя, но мама завещала мне.
— Она думала, что так справедливо. Но настоящая справедливость — это когда у сестёр всё пополам.
— А твои три миллиона?
— И они пополам. В конце концов, это семейные деньги.
Нина остановилась, посмотрела на сестру.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Мама нас вырастила сёстрами. Так и останемся. Со всеми вытекающими.
Они обнялись прямо посреди кладбищенской дорожки.
— Люблю тебя, сестрёнка.
— И я тебя, старшая.
Дома они открыли бутылку маминого любимого вина, выпили за помин души.
— За маму, — сказала Нина.
— За обеих мам, — поправила Катя.
— За обеих.
Потом сидели на кухне, разговаривали до утра. Вспоминали детство, маму, смешные случаи. Катя рассказала, как в детстве мечтала быть похожей на Нину. Нина призналась, что завидовала Катиным кудрям.
— Получается, мы обе друг другу завидовали, — смеялась Катя.
— Дурочки были.
— Были. Но выросли же нормальными.
— Благодаря маме.
— Благодаря маме.
Когда рассвело, они разошлись по комнатам. Но через полчаса Катя постучала к Нине.
— Не спится. Можно к тебе?
— Конечно.
Катя забралась под одеяло, прижалась к сестре, как в детстве, когда боялась грозы.
— Нин, я думаю... Мама знала, что делает. Оставив нам разное наследство, но одну правду.
— В смысле?
— Ну, если бы она просто поделила всё пополам, мы бы никогда не узнали. А так — мы узнали всё, но остались вместе. По нашему выбору, а не по её воле.
— Мудрено говоришь.
— Мама была мудрой. Обе мамы были.
— Да, — согласилась Нина. — Нам повезло.
Они уснули, обнявшись. А утром вместе пошли к нотариусу оформлять документы. Пополам. Как и должно быть у настоящих сестёр.