96-й театральный сезон открылся премьерой спектакля "Дама с собачкой". Игорь Теплов интерпретировал рассказ Чехова в духе анатомического театра.
Приятно думать о любви как о гармоничном единстве, пока сам не попадешь в эту запендю. Это когда ни туда и ни сюда, себе не принадлежишь, подвержен какой-то непознаваемой силе извне, и сплошной дрыдыриц. Антон Палыч описывал «низшую расу», как называл женщин его герой Гуров, существами малоприятными и несимпатичными. А к концу жизни женился на актрисе и уехал от нее зимовать в Ялту, где туберкулез был менее суров, но всё равно неумолим, и скука вперемешку с тоской. Вот вам и рассказ «Дама с собачкой», где безысходность любви рассматривается как болезненное состояние организма.
Если перефразировать известный афоризм, то любовь – это неизлечимая болезнь, заканчивающаяся смертельным исходом. Площадно-буффонно-фарсовое действо спектакля «Дама с собачкой» разворачивается в клинике, которую можно принять и за медицинскую кафедру, не зря же режиссер указал в подстрочнике: «анатомический театр». Происходит публичное вскрытие тела с целью познания недуга, поразившего двоих, чью жизнь разорвало на части – до роковой встречи и после нее.
Казалось бы, ничто не предвещало. Анна Сергеевна подспудно тянулась к новым ощущениям, томилась сытым благополучием, но оставалась недалекой мещанкой. Гуров жил в своё удовольствие, посмеивался над «низшей расой», развлекался как умел. Патологоанатомы рассматривают эту парочку не более как материал для исследования. Не зря их профессию, наряду с врачами, юристами и журналистами относят к законченным циникам. Но в спектакле каждый из них проявит собственную любовную драму, запрятанную под показным цинизмом.
Чем дальше они экспериментируют с испытуемыми, поворачивая время вспять и вызывая воспоминания о пережитом, тем острее выкристаллизовывается месседж о сострадании к человеку, на которого обрушились пять пудов любви. Можно бесстрастно описывать в научных терминах строение тела. Но с препарированием души, особенно под всевидящим оком Антона Павловича, не справится традиционный реализм. Игорю Теплову понадобилась особая форма актерского существования, чтобы развеселить зрителя, увлечь его в стихию иронии и гротеска, погрузить в круговерть театрального абсурда – и постепенно привести к осознанию экзистенциального одиночества, из которого нет выхода.
На сцене творится виртуозная игра с предметами! Белые шторы и скатерти превращаются сначала в гостиничные, затем в больничные простыни. Анна Сергеевна заворачивается в них как в саван, который на мгновение становится бальным платьем. Всё оборудование медицинского кабинета, от резиновых перчаток до эмалированных тазов в руках персонажей, получает новую, порой совершенно парадоксальную сценическую жизнь. Да и сами участники препарирования мастерски переключаются из одного образа в другой. Чего стоит только один Максим Гуралевич, который совершает актерское salto mortale и всякие штучки, перевоплощаясь из медика в мужа Анны Сергеевны, а потом в её собачку. А персонаж Дениса Васькова в рассказе носит Гурову записки от Анны Сергеевны, а в спектакле превращается в самого Чехова. В паузах между анатомированием он читает письма к Ольге Книппер, где самое главное запрятано между строк, как мольба, написанная молоком и нуждающаяся в проявке под горячей лампой.
«В театре оперетка. Дрессированные блохи продолжают служить святому искусству», – пишет Чехов жене, которую шутливо называет «собака моя». Может, в театре как раз та самая оперетка, где у любви, как у пташки, крылья? Ничуть не бывало. В городе С., куда Гуров приезжает в поисках Анны Сергеевны, дают не что-нибудь, а «Гейшу», которую Чехов упоминал в письмах другу Суворину во время поездки на Сахалин. И вот Ирина Камынина, сбросив белый медицинский халат, выходит с расписными бровями, в кимоно и готэ – деревянных сабо на огромной платформе. И начинается театр в театре, где торжествует безудержное веселье, за которым сюда и приходят.
Но герои Екатерины Аникиной и Алексея Кучинского существуют в другой вселенной. Он настигает ее где-то под сценой, на которой только что разворачивалась противоположная реальность, не имеющая к ним никакого отношения. Монтировщики буднично убирают реквизит, а эти двое забились в угол и продолжают сходить с ума. Они безнадежны.
Всё в этом спектакле по-чеховски – кувырком и враздробь. Внешне он выглядит не хрестоматийно, вне ожидаемых рамок, вопреки шаблону, что и предполагает вольное прочтение классики. Но именно таким образом действие наполняется энергией и духом первоисточника. Сначала очень забавно со стороны наблюдать за метаниями двух страдальцев, не понимающих, что делать со своим чувством. Но постепенно вдруг замечаешь, как атомы патологоанатомов претерпевают некие изменения, которые роднят их с доктором Рагиным из палаты № 6. Натыкаешься на потерянный, беспомощный, умоляющий взгляд Анны Сергеевны и несмываемые черные полоски туши на ее щеках, проделавшие маршрут невыплаканных слез. Или на полные тоски глаза красавца Гурова, который начинал как дон Жуан, а закончил как последний пылкий влюбленный, привязанный к больничной каталке.
Чехов умел ставить диагноз, но не умел лечить – ни себя, ни ближнего. У него в черновиках остался роман «О любви», состоящий из единственной фразы: «Он и она полюбили друг друга, женились и были несчастливы…». Не женились – и тоже несчастливы. Третьего не дано.
Яна Колесинская
10 сентября 2025 г.