Лес стоял неестественно тихий, будто затаивший дыхание. Даже привычный шепот листвы умолк, подавленный густой, бархатной темнотой. Стволы вековых сосен, черные и влажные, словно обугленные, смыкались в непроглядную стену, а меж них, в разрыве, тускло серебрилась гладь озера. Вода была неподвижна и мертва, как полированная сталь, и в ней, словно окаменевший призрак, застыло отражение бледной, полной луны. Она висела в беззвездном небе, холодным оком взирая на поляну, где чернел круг потухшего кострища и стояли две палатки, похожие на спящих зверей.
Воздух был густ и тяжел. В одной палатке, теснясь для тепла, спали две девушки, их сны, наверное, еще хранили отголоски недавнего смеха и треска сучьев в костре. В другой, чуть поодаль, ворочались во сне трое юношей, их дыхание было глухим шумом в гнетущей тишине.
Именно из этой тишины и родилось Нечто.
Сперва из чащи, густой как чернила, потянулась струйка дымки. Потом еще одна. Они клубились, сплетаясь в неспешный, ленивый танец, но это был не привычный белесый туман. Он был темным, почти черным, как разлитая смола или сажа, поднявшаяся с дна мира. Он не плыл по воздуху, а именно наползал, тяжело и влажно, стеля по земле, окутывая корни деревьев и поглощая блеклый лунный свет. Трава под его ползучими когтями серела и мертвела. Он был беззвучен, но от его движения по коже побежали ледяные мурашки, будто кто-то провел по затылку сосулькой.
Черная пелена медленно, неотвратимо поползла к поляне, к спящим в тонких тканевых стенах. Она уже почти коснулась угольев костра, и они, казалось, вжались в землю, окончательно умирая.