Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Солнце клонилось к западу, окрашивая верхушки гор в нежный розовый цвет. Всё, что происходило тогда в долине Узум-меттиг, напоминало мне сон: праздник Тушоли растекался широким, бескрайним светом под небом, и всё в природе, казалось, вступало со мной в сговор: облака неслись по небу, будто белогривые горные кони, выпущенные на волю, а ветер ласкал мои щёки прикосновениями, напоминающими мягкую шерсть новорождённого ягнёнка... Я будто скользила в этом дне, не чувствуя под собою земли, а сердце моё, едва пробудившись, трепетало, как жёлтый мотылёк, жаждущий сгореть ещё до наступления сумерек. В такие мгновения граница между сном и явью истончалась до прозрачности горного ручья.
Я звенела вся, как первая капля в роднике. Каждый взгляд падал искрой мне на кожу. Светлые блики, по-весеннему острые, пробегали по рдяному шёлку Тийниного курхарса [1], отражались в синих глазах Седы… Среди криков, под смех толпы, сквозь тревожные отсветы костра, я всё искала в толпе лишь его — Тариэла. Всякий раз, когда он приближался вдруг, лёгкий, пружинистый, я вся дрожала, сердце моё ухало, как бешеное, и в груди начинался невидимый пожар. Я не могла больше ни дышать, как прежде, ни стоять спокойно, ни даже спрятаться целиком за свой наряд… Легче было бы — за тонкую дымку тумана!
Первый раз — скачки. Тариэл взмыл в седле, будто был выкован из самого солнечного луча, чёрные кудри его развевались за спиной тонкими ручейками... Он, Леча и Сей с Логом, стражи Башни, — шли друг с другом вровень, острые, словно молодые кинжалы. Но Тариэл один был среди всех, как орёл среди галок.
Солнце вспыхивало на острейшей его скуле, глаза были зелены, как трава в моём праздничном венке, — и я забыла о времени, сжималась в комочек, прикусывала губу, сама не понимая, отчего мне то жарко, то зябко... А когда, взломав смехом толпу, вылетели из седла неуклюжие Шала и Шола — всё вокруг обернулось вихрем, и я впервые за утро чуть не рассмеялась в полный голос, забыв о собственных тревогах.
Во второй раз — музыка. Булa-пондурчи рвал струны пондура, резал воздух гортанным пением, всё у него было про бой и отвагу. А потом к нему вышел Тариэл, взял инструмент — и его голос оказался не острым, не хвастливым, — мягким, будто от сердца к сердцу протянутым тонким шёлком.
Он пел о весеннем роднике, о грусти разлуки, о небе, что смотрит сквозь дым над костром — всё это звучало у меня под кожей и внутри, будто кто-то невидимый прикоснулся к самому сокровенному, к тому тайнику, где живут детское счастье и страх... В этот миг мне хотелось спрятать глаза в ладони, сжаться в пустоте: я понимала, что в эти минуты он видит сквозь меня всё, что тайно роится в порубежье меж душой и телом.
Я была вся — дрожь, вся — неведомое томление, вся — пугливая, мучительная радость... Я чувствовала каждую жилку своего тела, и в то же время мне казалось, что я исчезаю, растворяюсь, становлюсь только дыханием, только слезой, только трепетом...
Всё во мне было открыто миру — и миру же страшно уязвимо. Я знала: стоит лишь кому-то прикоснуться к этой тайне — и я рассыплюсь, исчезну, как утренний туман над Узум-меттиг. И всё же я не могла, не хотела отречься от этого чувства, от этой муки и сладости, в которой было всё: и страх, и восторг, и надежда, и безысходность.
А в-третьих — потом начались танцы, и вскоре совершилось предначертанное мне…
* * *
Солнце уже клонилось к западу, окрашивая верхушки гор в нежный розовый цвет, когда празднество Тушоли достигло своего апогея. Музыка звучала отовсюду, словно сами горы вдруг обрели голос и пели древние песни, передаваемые из поколения в поколение. Воздух, наполненный ароматами горных трав, мёда и свежевыпеченного хлеба, казалось, дрожал от избытка жизни.
Начинались долгожданные танцы! Старейшина Гинардук поднял руку, прося тишины, и голос его, подобный шороху листьев под ветром, разнёсся над поляной:
- Теперь пусть молодость покажет свою красоту и стать. Пришло время оьзди хиелхар [2]!
По толпе прошёл шепоток предвкушения. Этот танец был не просто развлечением — это был древний ритуал, в котором мужчина и девушка показывали не только своё мастерство, но и достоинство, чистоту помыслов, уважение к традициям. Даже самые строгие старики не могли найти в нём ничего предосудительного, ибо в оьзди хиелхар не было ничего, кроме благородства и сдержанной красоты.
Я стояла под кустом ясменника, любуясь праздником издалека, — как всегда, лишь свидетельница, не участница веселья. Такова была моя судьба с тех пор, как наставник избрал меня в свои ученицы, чтобы передать мне тайное знание жрецов. «Ты должна научиться наблюдать, прежде чем сможешь действовать», — говорил он. И я наблюдала, впитывая каждый звук, каждое движение, каждую тень, падающую на землю... Так я могла видеть всех, но сама оставалась незамеченной в тени ветвей.
Невысокий, но стройный, точно молодая чинара, Тарх приблизился к краю круга со своим пондуром. Пальцы его, ловкие и сильные, коснулись струн, и первые ноты мелодии поплыли над поляной — лёгкие, как утренний туман, чистые, как родниковая вода... Рядом с ним встали Гери-вотанча [3] и Испай с шодагом, — неразлучные друзья и верные дружинники Лечи. Они начали тихо напевать вступление к «Танцу Аламат» — песне, которую они сочинили пару лет назад, и с тех пор всякий раз её пели на праздниках во время оьзди хиелхар:
Утра вешнего смиренье:
Струи тканей, нежность лент, -
Словно веточка сирени
Аламат в пятнадцать лет.
Все взгляды обратились к кругу, ожидая, кто же первым решится выйти на танец. И тут я увидела, как в круг медленно выходит Тариэл! Высокий, стройный, с гордой осанкой горного орла, он был подобен герою из древних легенд. Его тёмно-зелёная черкеска, перехваченная тонким серебряным поясом, и белоснежный башлык, небрежно переброшенный через плечо, выделяли его среди остальных мужчин, — так породистый скакун выделяется среди обычных лошадей. Его движения были неторопливы и исполнены такого благородного достоинства, что невозможно было отвести от него взгляд.
- Торол хих хаз вуол [4]! – выкрикнул кто-то.
Он сделал несколько шагов к центру поляны, и толпа расступилась перед ним, создавая проход. Мелодия пондура стала звучнее, голоса певцов поднялись выше, словно приветствуя храбреца, решившегося первым вступить в круг.
Я увидела, как Ловдзаби-Мельница, — та самая вдовушка со звонким смехом, что танцевала и пела с Кривым Гилой, — вышла в центр круга, высоко подняв над головой свой бубен, украшенный серебряными монетами.
- Пришло время для оьзди хиелхар! — громко объявила она девушкам. От её голоса, казалось, затрепетали даже листья на деревьях. — Пусть первой в круг выйдет дочь князя Олхудзура, как велит обычай!
По толпе пробежал шелест. Все знали, что под дочерью Олхудзура она имела в виду нашу Марху. Ведь Седа, будучи замужней женщиной, в танцах участвовать уже никак не могла – так же, как и я, будущая жрица. Но странное дело — Мархи нигде не было видно! Ещё недавно я видела, как сестра разговаривала с бедным Мимой, который в сотый раз пытался пригласить её на танец; но затем она куда-то пропала, словно тень при наступлении полудня. К тому времени незаметно куда-то исчез в сумерках и Элгур…
Я видела, как по поляне заметались девушки — мои подруги Неца, Деши и Масар, одетые в нарядные платья. Они оглядывались по сторонам, лица их выражали растерянность и тревогу. Народ требовал начала танцев, но главной участницы не было! И, прежде чем я успела уйти с праздника, Деши вдруг заметила меня у куста ясменника. Она что-то быстро сказала своим подругам, и все три устремились в мою сторону с решимостью горного потока, прорывающего плотину.
- Мелх-Азни! — воскликнула Масар, сестра Сея, хватая меня за руку. — Скорее! Тебя все ждут для танца!
Я отшатнулась, не в силах понять, что такое она говорит.
- Нет, это ошибка, — попыталась я возразить. — Ловдзаби позвала дочь князя. Речь ведь идёт о Мархе...
- Но Мархи нет, а танец тем не менее должен начаться! — перебила меня Деши, уже тянущая меня за другую руку. — Ты ведь тоже дочь князя, хоть и приёмная. Пойдём с нами!
Я замерла в смятении. Видимо, девушки ухватились за эту тонкую ниточку из-за своей паники!
- Но я не могу, — сопротивлялась я. — Я готовлюсь стать жрицей, мне нельзя участвовать в мирских забавах, это против правил...
- Праздник посвящён Тушоли, — упрямо возразила Неца, подталкивая меня в спину. — И ты сегодня послужила богине, ведя хоровод, — почему бы тебе не почтить её и танцем? К тому же, жреца сейчас здесь уже нет, так кто нам запретит?! Идём скорее!
Я оглянулась вокруг, ища глазами наставника, который мог бы прийти мне на помощь, но Элгура действительно нигде не было видно! Наверное, и мне лучше было бы вовремя удалиться от развлечений, вместе с ним… Ведь дева, избранная для служения богам, не должна танцевать с мужчинами! Это известно всем.
- Хорошо, — решилась наконец я, — только недолго!
Тем временем подруги уже почти силой тащили меня к кругу, где Ловдзаби, заметив наше приближение, радостно взмахнула бубном.
- Вот и наша красавица! — объявила она, и я не поняла, искренне ли она не замечает подмены, или это часть её собственной игры. — Становитесь в круг, девушки! Музыканты, что-то вас не слышно!
Малыши же, в стайку сбиты,
Как птенцы, открыли рот -
Там в кругу перед джигитом
Аламат, сестра, плывёт...
И тогда произошло то, чего не ожидал никто — и меньше всего я сама. Жаворонок направился ко мне. Вокруг уже плотнела ночь, полная звёзд и тайн, костры вырезались в темноте яркими нетопыриными крыльями. Меня вдруг озарило: это же он идёт ко мне — легко, неторопливо, как если бы всегда был рядом с моим дыханием!
Толпа затихла. Даже музыканты на мгновение сбились с ритма, удивлённые нарушением обычая. Пховец остановился передо мной и простёр руку, безмолвно приглашая на танец.
Обожгло жарче огня: Тариэл, высокий, черноволосый, с глазами цвета весенней листвы, подошёл ко мне — неуверенно, почтительно, но с тем скрытым жаром, который я чувствовала кожей, будто от огня, разожжённого под сердцем, — вот он стоит прямо передо мной, склоняется чуть, воздевает в лезгинке руки — и глаза его, зелёные, как кустарники в горном ущелье, держат меня на острие лезвия:
- Потанцуй со мной, Мелх-Азни…
Я застыла, не в силах ни принять приглашение, ни отказаться... Горло сжалось, словно невидимая рука стиснула его. Но его глаза... глаза его затягивали меня в водоворот. В них читалось то, чего я не смела назвать даже в мыслях.
Всё вокруг стало зыбким, как отражение в горном ручье, и только он был ясен, ярок, подобен мечу, вынутому из ножен. Руки его крыльями невесомо воспарили в воздухе — и вся я, до последней жилки, затрепетала перед ним, как молодая осинка на ветру. Я боялась и взглянуть на него — и всё же смотрела, не в силах отвести глаз. Мне казалось, что я стою не на земле, а на тонкой грани между явью и сном, между светом и тьмой, между долгом и тем неведомым, что рвалось наружу, разливаясь огнём по жилам...
Я замерла. В груди бушевал смерч. Я — будущая жрица, но всё же… посвящения ведь ещё не было; так кому же судить об этом?.. Оглядевшись, я увидела, как отец, уже немного под хмельком, шутливо помахал мне издали, легко взметнув рукой: иди, милая!
Зазвучала новая мелодия — незнакомая, чужая, пришедшая, должно быть, с тех далёких пховских гор, откуда Жаворонок явился к нам. Кто-то из музыкантов — кажется, Тарх? — подхватил её на пондуре, и музыка, искристым дождём вдруг разлившись по лугу, словно околдовала всех присутствующих...
Неца, Деши и Масар буквально вытолкнули меня на круг танца и быстро заняли свои места в толпе рядом с Ловдзаби. У меня не оставалось выбора — уже сотни глаз были устремлены на нас, и отказ сейчас означал бы испортить всем им праздник.
Все хлопают, подпевают... Музыка льётся уже, меня теснят на круг, и, трепеща, я отвечаю Тариэлу; всё остальное уходит, исчезает: ни толпы, ни тревоги, ни самого праздника. Есть лишь он — с его озорной, благородной силой и сочной кожей, пахнущей дальними тропами и солёным хлебом.
Мои руки, словно не по собственной воле, поправили складки платья и края покрывала... Набрав воздуха в грудь, я сделала первый шаг к центру круга, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих... Время растянулось, как нить, и путь до середины круга показался мне длиною в жизнь. Я остановилась напротив Тариэла на расстоянии нескольких шагов. Наши взгляды встретились, и в его глазах я прочла одобрение… и что-то ещё — нечто, заставившее моё сердце биться ещё сильнее.
Я чувствовала, как холодеют мои пальцы, как сохнет во рту... Краем глаза я заметила, как чуть заметно кивнула мне со своего места Седа — переживая, поддерживая, напоминая о тех долгих часах, когда она учила меня искусству танца. Мне вспомнилось, как тем летом, когда я впервые надела корсет, Седа ставила мне на голову чашку с водой, и я должна была ходить перед нею по кругу, не пролив ни капли, держа спину прямо, а плечи развёрнутыми.
- Девушка в танце не идёт, а плывёт, — говорила мне она. — Ты должна двигаться так, будто не касаешься земли, будто ты — облако, плывущее по небу.
Белым миртом, стройной ланью,
Не подъемля взор, прошла -
От виска вдруг узкой дланью
Прядь витую отвела…
Слышен будто конский топот,
Выстрелы – но где стрелки? -
Барабана мерный рокот,
В такт летящие хлопки…
Я глубоко вздохнула, пытаясь справиться с бешеным стуком сердца... В голове мелькнула мысль: что сказал бы наставник, увидев меня сейчас?! Но было уже поздно думать об этом. Пондуры и вота запели, бубен Ловдзаби задал ритм, и танец начался.
Движения Тариэла были сдержанны и полны внутренней силы. Он шёл по кругу, высоко подняв голову, с гордой осанкой, достойной князя. Его руки, то поднимаясь, то опускаясь, рисовали в воздухе древние символы мужской доблести и чести. Каждое движение его было отточенным, каждый шаг — уверенным.
Мы двигались вокруг друг друга, ни разу не соприкоснувшись, но всегда чувствуя присутствие другого. Танец, как и полагалось, не допускал прикосновений, но от того был не менее волнующим. В нём было всё — уважение и восхищение, скромность и гордость, тайное желание и явное достоинство.
Сначала движения мои были скованными, неуверенными. Я чувствовала себя так, будто моё тело принадлежало кому-то другому. Но постепенно музыка проникала в меня, растворяя страх и смущение. Я начала двигаться в такт мелодии, и с каждым новым шагом, с каждым поворотом тело словно вспоминало то, чего и не могло знать прежде.
Музыка стлалась по траве, мы кружились в танце, и я уже не помнила, как двигаются мои руки, как держать спину, что велено будущей жрице — всё забылось, кроме его взгляда, в котором я тонула, как в лесном омуте в разгар лета... Сердце моё билось так громко, что я боялась — вот-вот услышат все, и засмеют меня, и скажут хором: «Глупая, можно ли так смотреть на гостя, можно ли дрожать так на виду у всех?!»
Но я уже не могла иначе. Мне казалось, что рука его держит мою душу — хрупкую, испуганную, но жаждущую, чтобы он держал крепче, чтобы не отпускал никогда... Я была легка, как пушинка, и вся — огонь, и вся — стыд. Я боялась, что сейчас упаду, что ноги не выдержат, что эта дрожь выдаст меня — и в то же время мне хотелось, чтобы этот танец длился вечно, чтобы никогда не кончался этот миг, когда вся я — только дыхание, только трепет, только сердце, полное нежности и боли...
Музыка изменилась — стала быстрее, решительнее. Тарх ударил по струнам с новой силой, а Испай и Гери запели в полный голос.
Я ловила на себе взгляды — удивлённые, восхищённые, недоуменные. Но один взгляд жёг сильнее других — зелёные глаза Тариэла, не отрывавшиеся от меня ни на мгновение.
Тариэл то приближался ко мне, то отдалялся, показывая в танце всю ловкость и стать горца. Его движения становились всё более стремительными, всё более дерзкими — он то взлетал в прыжке, то опускался на одно колено, то кружился волчком, не теряя при этом ни достоинства, ни равновесия.
А я и не помню, как танцевала с ним. То ль парила, то ли падала — вспышки света сменялись тьмой перед глазами... Я тонула в этом взгляде, в глубокой зелени горной ночи. Казалось, если ещё хоть миг — я растворюсь, исчезну… или сгорю. Сердце моё то замирало, то резко стучало в груди. Всё существо моё переплавлялось в горниле, и в эти мгновенные промежутки между вздохом и прикосновением я проклинала себя за эту слабость, за нежную радость и мучение, что выдавали во мне пленницу чужого поля силы — и всё равно не могла совладать с этим светлым и страшным счастьем...
Провинилась в чём? – Нисколько.
Хлопают – не за вину… -
Ах, зачем народу столько
Дружно смотрят на одну?!
Обжигающую муку
Скрыв – ресницей по кольцу
Взмах – опять подводит руку
К раскалённому лицу…
Строй подруг - в фатах, как грёзы;
Деву поспешим забыть…
Удалилась с круга - слёзы
От чужого взгляда скрыть.
Я не помню, как продолжался наш танец. Помню лишь ощущение полёта, словно земля перестала держать меня, а тело обрело невиданную прежде лёгкость. Мы двигались в круге, и весь мой мир сузился до этого круга, до зелёных глаз напротив, до музыки, звучащей уже не снаружи, но внутри меня. Я не видела ничего вокруг — ни удивлённых лиц молодёжи, ни строгих взглядов старших, ни торжествующей улыбки Мархи, затеявшей весь этот спектакль.
Ритм ускорялся, толпа двигалась вокруг меня в сложном узоре, а я вдруг почувствовала странное опьянение, будто сама Тушоли вошла в моё тело, направляя каждое движение. Закружилась голова, но не от усталости, а от какого-то древнего чувства слияния с миром, со вселенной, с самой жизнью… Я танцевала, как никогда в жизни — не зная усталости, не помня запретов, не чувствуя стыда... И он танцевал — напротив меня, вокруг меня, иногда так близко, что я ощущала тепло от его тела, — иногда отдаляясь, но не разорвав ту невидимую нить, что связала нас с первых шагов.
Лишь однажды, когда песня достигла кульминации, я осмелилась поднять взгляд и на мгновение встретиться глазами с Тариэлом... И мгновение то опалило меня жаром, разлившимся от щёк до кончиков пальцев. Я помнила слова песни, которую пели Тарх, Испай и Гери, — о юной Аламат, смущённой всеобщим вниманием, о её трепете и тайных слезах. И я понимала её, как никогда прежде. Лицо моё горело, сердце колотилось, к горлу подступал комок...
Тариэл, казалось, тоже чувствовал моё волнение. Его танец стал ещё более выразительным, словно он стремился показать мне и всем присутствующим силу и благородство своего характера. Он кружился вокруг меня, как орёл над горной долиной — в этом полёте были и защита, и восхищение, и обещание.
Песня подходила к концу, и последние слова певцов, описывающие танец журавлей в предгорьях, словно отражали наши с Тариэлом движения — мы кружили по краям круга, не касаясь друг друга, но связанные невидимыми нитями музыки, словно древним ритуалом.
Без неё уже ликуют,
В жилах солнце обрели, -
Так весной в лучах танцуют
По предгорьям журавли.
Как мистические кланы -
Краешками крыл сошлись;
Не коснувшись, ходят станом
В круге, уходящем ввысь
В крепость, где великий Дела
Душ людских судьбу вершит,
Небо где с земли пределом
Скрыли облака, как щит…
Это было подобно сну — тому особому состоянию, когда душа словно покидает тело и парит свободно, не скованная земными законами. Возможно, так и было. Возможно, моя душа действительно парила над этой поляной, глядя сверху на девушку в белом и золотом, танцующую с чужеземцем под необычную музыку, под восторженными и недоуменными взглядами всей Мелхисты!..
Но, как все сны, и этот должен был закончиться. Последние звуки пондура растворились в вечернем воздухе. Музыка стихла внезапно, словно оборванная невидимой рукой. На меня со всей своей беспощадностью и обрушилась реальность. Я остановилась, тяжело дыша, не вполне осознав, что произошло. Тариэл стоял напротив меня, и в глазах его я видела отражение того же удивления, той же растерянности, что охватила и меня… Он обернулся и сделал полупоклон — всем присутствующим, благодаря их за внимание и поддержку.
Музыка смолкла и круг разомкнулся, но танец ещё звенел в моих костях, и сердце билось с такою силой, будто желало вырваться наружу. Щёки мои горели, губы пересохли, а в груди всё ещё бушевал тот странный, неведомый жар, от которого хотелось петь, плакать и смеяться сразу...
Я не смогла бы назвать точную причину, почему вдруг мир вокруг меня сжался до размеров тесной клетки, почему воздух стал густым и непроницаемым, а звуки праздника превратились в безжалостный гул, давящий на виски. Я почувствовала, как волна жара поднимается от груди к горлу, как дрожь пробегает по пальцам, как глаза застилает влажная пелена… Возможно, то был взгляд Тариэла, случайно скользнувший по мне, или лепет Нецы, долетевший до моих ушей: «Смотри, какой он смелый, совсем не похож на наших пастухов…» А может быть, то просто переполнились берега моей души, слишком долго сдерживавшей бурю противоречивых чувств?
Всё изменилось в одно мгновение. Я увидела лица вокруг — изумлённые, шокированные, осуждающие... Услышала шёпот, пробегавший по толпе, как ветер по траве... И поняла, что только что своими руками разрушила всё, что так бережно все эти годы строил мой наставник! Я вдруг очнулась, будто из глубокого сна, и одним порывом сорвалась с круга: унеслась прочь, быстрее ветра, не разбирая дороги, не разбирая, живу ли я ещё, или лишь снюсь самой себе.
* * *
Я не помню, как покинула круг. Помню лишь, что бежала прочь, не слыша окликов, не замечая слёз, катившихся по лицу... Бежала, словно могла убежать от того, что произошло, от того взгляда зелёных глаз, который теперь, казалось, будет преследовать меня вечно! Я не помню, как протиснулась сквозь толпу, как миновала ряды шатров и навесов, как оказалась на краю поляны, у самой кромки леса... А вслед мне летели звуки бубна и трещоток, смех и песни — живое напоминание о том, что праздник жизни продолжается, несмотря ни на что. Я помню лишь — ощущение холодных струек на щеках, горячего дыхания, вырывающегося из груди короткими, болезненными толчками, и странное, пронзительное чувство, что я теряю что-то невосполнимое — что-то, чего у меня уже никогда не будет...
Я бежала, и ветер бил мне в лицо, и слёзы текли по щекам, и я не знала, куда бегу, от чего бегу. Я бежала через заросли, через кусты, оставляющие царапины на руках, через корни деревьев, о которые спотыкались мои ноги. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за волосы и одежду, но я не замечала этого. Мною двигал слепой инстинкт бегства — так перепуганный маленький горностай мчится прочь от охотников, только бы скрыться, исчезнуть, затеряться в безопасной тьме... Я бежала к своему последнему прибежищу, к единственному наставнику, который никогда не осудит, не отвернётся, не предаст — к божественному дереву Сампай-Цуге. За мною скачками нёсся Циск — защитник мой и утешитель, всегда понимавший меня лучше, чем я сама.
Не знаю, сколько я так бежала — быть может, минуты, быть может, часы... Время перестало существовать. Я всё мчалась по мягкой, пружинистой траве, и, лишь когда силы оставили меня и в лицо швырнуло влажную лиственную тьму, — бросилась ничком на влажную, пахнущую травами землю у подножия священного дерева, вросшего корнями в самую глубину моей земной печали. Лес — тёмный, прохладный, полный шорохов — словно заботливая мать, принял меня в свои тени, как в объятия...
Тут же слёзы — невыносимые, жгучие, обрушились на меня, растворяя душу, как дождь отмывает земную пыль с листа. Там, на мокрой от вечерней росы траве, меня настигли все те чувства, от которых я пыталась убежать. Я рыдала, как ребёнок, не стесняясь и не сдерживая себя, выплакивая всю боль, всю растерянность, весь страх перед тем новым, что вошло в мою жизнь с появлением Тариэла и чему не знала я ни имени, ни лекарства. Я плакала, уткнувшись лицом в мох, и слёзы мои были солоны и горячи, но я не знала, о чём плачу — о счастье ли, о страхе, о том, что не посмею никогда его полюбить, или о том, что уже не смогу — не любить его.
Я плакала потому, что не знала другого исхода своей тоске. Ибо всё во мне жаждало и боялось: увидеть, коснуться, раствориться, умереть — и воскреснуть в этих руках, в этом взгляде... Всё тело моё пылало странной, мучительной, но безмерно сладкой лихорадкой, и душа превращалась в расплавленный мёд, в порхающего на краю утёса мотылька над костром: я ни за что бы не рассказала об этом никому, ни Тийне, ни Седе, ни Хассе, ни даже Чегарди… В груди неслась горячая, огромная река любви. Мне казалось: я одна в целом мире. И Тариэл — единственный, для кого соткана я из слезы, огня, пепла и света…
Рядом бесшумно сновал мой зверь, друг и хранитель, верный, тёплый, почти с человеческим взглядом, только немой, — прильнул ко мне, потёрся щекой, мурлыкнул... Шерсть его — шёлк, ласка и забота его — грозовые. Кот лизнул мне волосы, ладонь, ткнулся тяжёлой лапой в плечо, и я почувствовала его дыхание — тёплое, родное, живое...
- Циск! — вырвалось у меня, и я бросилась к нему, как когда-то в детстве, когда мои маленькие беды казались мне концом света.
Он был освещён лунным светом, и мне показалось, что шкура его сияет собственным серебряным свечением, как статуя в храме... Янтарные круглые глаза кота смотрели на меня с пониманием и заботой, которых не могла бы выразить ни одна земная речь. Он встретил меня, опустившись на землю и позволив обнять его, уткнуться лицом в его мохнатую шею, вцепиться в его тёплую шерсть, как в последнюю надежду...
- Ты здесь, — шептала я, зарываясь в густой мех. — Ты пришёл...
Циск в ответ только чуть повернул голову, лизнув мою щёку шершавым языком, словно говоря: «А где же ещё мне быть, если ты нуждаешься во мне?»
Мы упали рядом на траву — я, всё ещё плачущая, и кот, терпеливо принимающий мои слёзы. Я обнимала его за шею крепко-крепко, словно пытаясь срастись с ним, стать единым существом, которому не страшны ни горести, ни потери.
И тогда произошло то, что всегда происходило с первого дня нашей встречи — невидимая нить связала воедино наши сознания, моё и зверя. Я почувствовала волны успокоения и тепла, которые исходили от Циска, проникая в меня, смягчая острые углы боли, растворяя комок в горле... Мурлыканье, низкое и ровное, словно гудение далёкого водопада, заполнило всё моё существо, вытесняя хаос и смятение.
Я ничком лежала на траве посреди небольшой лесной прогалины, обнимая глухо мурлыкавшего кота, и медленно, медленно утихала моя буря... Но где-то в глубине, в самой сердцевине души, долго ещё звенела серебряная нить счастья — тонкая, едва уловимая, но неразрывная. И я знала: этот день, этот миг, этот танец — останутся во мне навсегда, как первый свет над вершинами, как первый вздох весны в горах, как первый поцелуй ветра…
- О боги! — шептала я в темноту, — что сделали вы со мной? Неужели вот так и действует приворот… и я теперь навеки пленница чужой воли?! Или это и есть… та любовь, о которой поётся в древних песнях и которой все так жаждут?!
Я поначалу и сама верила: всё это — приворот, непрошено состряпанный крохой Чегарди, случайность, сбой... Наутро всё пройдёт… Должно быть, пройдёт. А если нет… — я боялась: вот-вот не выдержу, исчезну, умру — такая ещё молодая, смешная, растерянная!
Но Циск тихо урчал, и в этом урчании я слышала древнюю мудрость гор, терпение вековых лесов, спокойную силу рек, проложивших себе путь через самые твёрдые скалы... Тёплое тело кота принимало мои слёзы. Дыхание его, ровное и глубокое, постепенно настраивало моё собственное на тот же ритм, и сердце моё билось теперь чуть тише, чуть спокойней.
Так прошло много времени — час, может быть, два... Луна успела переместиться по небосводу, звёзды изменили свой рисунок. Постепенно поток моих слёз иссяк, дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться, как пойманная птица. Я лежала, прижавшись к Циску, и смотрела в небо сквозь слёзную пелену и ажурные кроны деревьев…
И вдруг я увидела движение на краю поляны — бесшумное и плавное, как течение воды по камням. Моё сердце замерло от страха, но лишь на мгновение. В этот же момент на прогалину выскользнула ещё одна тень — маленькая и лёгкая, как пёрышко на ветру, с большими любопытными глазами и косичками, торчащими в разные стороны, как рожки у козлёнка. По ним-то я и узнала знакомый силуэт!
Моя клятвенная сестра, Чегарди, дочь каменотёса Элхи, — маленькая девочка, знавшая тропинки в этом лесу лучше, чем дорожки во дворе нашего замка! — она шла легко и бесшумно, как умеют ходить охотники и звери, и в руке её был небольшой факел, бросавший неровный свет на заросшую тропу.
- Вот ты где! — воскликнула она, подбегая ко мне. — Я везде тебя искала! Мама сказала, что я должна сегодня быть дома до темноты, но я не могла уйти, не попрощавшись с тобой. А потом ты исчезла, и я подумала...
Она остановилась на полуслове и тихо коснулась моего плеча:
- Почему ты плакала? — спросила она вдруг, с той прямотой, на которую способны только дети. — Из-за Жаворонка?
Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Даже ребёнок заметил мои чувства к Тариэлу! Это было одновременно и смешно, и грустно.
- Взрослые иногда плачут по разным причинам, Чегарди, — уклончиво ответила я. — Но теперь я уже не плачу, видишь?
Она кивнула, хотя в её глазах всё ещё читалось сомнение.
- Я знала, что найду тебя здесь, — сказала она, присаживаясь рядом со мной на траву. — Ты же всегда приходишь к этому дереву, когда тебе тяжело.
Я не ответила, только глубже зарылась лицом в шерсть Циска, пытаясь скрыть следы слёз. Но от Чегарди нельзя было ничего утаить — она читала в моих движениях, как в открытой книге.
- После твоего ухода было самое интересное, — продолжала она, словно не замечая моего состояния. — Жаворонок снова играл на своём пандури и пел песню о девушке с глазами цвета утреннего неба, которую полюбил с первого взгляда, но не смеет открыть ей своё сердце…
Моё же сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Я всё ещё не смотрела на Чегарди, но впитывала каждое её слово, как высохшая земля впитывает первые капли дождя.
- Он не назвал имени, но я поняла, о ком он поёт... А княжна Марха изменилась в лице — я никогда не видела её такой растерянной.
- И что... что потом? — мой голос прозвучал слегка хрипло, словно я разучилась говорить за те часы, что провела здесь, в лесу.
- Потом старейшины пригласили его сесть рядом с ними, оказав честь, которую наши редко оказывают чужеземцам. А князь Олхудзур и хьевди Леча... — тут Чегарди сделала паузу, словно оценивая, готова ли я услышать остальное, — сказали, что будут рад видеть его среди своих друзей не только на праздниках, но и в обычные дни.
Внезапно до нас донеслись звуки праздника — приглушённые расстоянием, но всё же различимые в ночной тишине музыка, смех, голоса... Жизнь продолжалась там, за пределами нашего маленького убежища. Чегарди тоже прислушивалась, склонив голову набок, как птица.
Затем я узнала от неё, что ещё произошло после моего побега. Как Марха, внезапно появившаяся из своего укрытия, с ледяной улыбкой поздравила Ловдзаби-Мельницу с удачной шуткой. Как старейшины угрюмо качали головами, видя во всём случившемся дурное предзнаменование. Как старая Сатоха, вернувшаяся с дальнего склона, где она собирала травы для обряда, долго молчала, глядя в ту сторону, куда убежала я. И как Жаворонок, пховец с зелёными глазами, стоял неподвижно в опустевшем круге, сжимая в руке слетевшую с моих туьйдаргиш сердоликовую бусинку, маленькую, алую, словно каплю крови, упавшую на землю...
Я снова спрятала лицо в лапах Циска, но теперь не столько от стыда, сколько от смятения и странного, щемящего чувства, в котором смешались радость, горе и стыд: радость от того, что Тариэл, возможно, разделяет мои чувства; горе от сознания, что это ничего не меняет; стыд за свой побег, за слабость, за неспособность справиться с бурей внутри себя...
Чегарди внезапно вскочила, словно вспомнив что-то важное:
- А помнишь, тогда, по дороге в замок, ты обещала научить меня читать и писать? — воскликнула она.
Я действительно обещала это ей несколько дней назад, когда у меня было настроение! В детстве я обучалась грамоте у наставника, приходившего в замок учить нас, княжеских детей. Потом он передал мне и другое знание…
- Сейчас уже поздно для урока, Чегарди, — начала я, но та перебила меня:
- Но ты же не вернёшься сейчас в село?! Я только что слышала, как ты сама сказала, что не пойдёшь обратно на праздник! А меня никто не будет сегодня ждать. Наша семья останется там до утра, и они все подумают, что я ночую у тётушки Бебу, а тётушка Бебу подумает, что я с родителями...
Я задумалась. Идея провести эту ночь в лесу казалась не такой уж плохой. Здесь, под защитой Циска, мы были в полной безопасности. А урок грамоты мог бы отвлечь меня от тяжёлых мыслей...
- Хорошо, — согласилась я. — Мы останемся здесь на ночь, и я научу тебя читать и писать. А завтра утром вернёмся в село, — до того, как кто-нибудь начнёт беспокоиться.
Лицо Чегарди озарилось радостью, и она захлопала в ладоши.
- Я останусь с тобой, — решила она. — Отец всё равно засидится у костра со старейшинами до рассвета, рассказывая истории, которые все слышали уже сотню раз...
Так было решено. Чегарди занялась обустройством нашего ночлега — собрала сухие ветки для небольшого костра, нашла мягкий мох для подстилки. Циск, словно понимая, что нам предстоит провести здесь всю ночь, улёгся на краю опушки, положив голову на передние лапы, но уши его чутко двигались, улавливая все звуки леса.
Я же взяла прутик и очистила небольшой участок земли от травы и листьев. Получилась импровизированная доска для письма. Чегарди уселась рядом, подобрав под себя ноги, её лицо выражало такую готовность к учению, такой голод к знаниям, что я невольно улыбнулась.
- Смотри, вот чугъйоза [5], — сказала я, начиная чертить на земле первую букву нахской азбуки. — Это буква Ⴀ — «а». Повтори за мной… А это Ⴧ — «аь» [6]...
Я показывала ей буквы одну за другой, объясняя, как они произносятся и как складываются в слова. Чегарди повторяла следом, маленькие её пальчики неуверенно выводили значки на земле рядом с моими, но с каждым разом всё увереннее.
- А теперь попробуем написать твоё имя, — предложила я, когда мы прошли весь алфавит. — «Чегарди» пишется так: Ⴙ ჂႤ Ⴂ Ⴀ Ⴐ Ⴃ Ⴈ Ⴂ.
Она старательно вывела все буквы, а потом просияла, увидев результат:
- Это и правда моё имя? Оно выглядит... как магия!
- Во всех именах есть немного магии, — улыбнулась я. — Звук обладает силой. Когда мы произносим чьё-то имя, мы словно призываем этого человека, связываемся с ним.
Чегарди задумалась, а потом спросила:
- А можно написать другие имена? Имена всех, кого я знаю?
- Конечно, — кивнула я. — Начни с самых близких.
Она снова взялась за прутик и начала выводить имена — сначала своих родителей, потом братьев и сестёр, затем соседей и друзей... Я помогала ей, подсказывая, какие буквы использовать. С каждым новым словом движения её становились всё увереннее, а улыбка всё шире.
Чегарди вывела «Элгур» — I Ⴄ Ⴊ Ⴂ Ⴓ Ⴐ, старательно выписывая буквы.
- А ещё напишу твоё имя, — решила она. — Мелх-Азни!
Моё имя прозвучало в ночном лесу как заклинание. Чегарди вывела «Ⴋ Ⴧ Ⴊ Ⴞ Ⴧ Ⴆ Ⴌ Ⴈ»,и мне показалось, что буквы слабо светятся в темноте, хотя это был, конечно, лишь отблеск пламени нашего маленького костра.
- А теперь напиши имя «Марха»! — предложила я.
- Нет, Марху я писать не хочу, она совсем мне не нравится, — заупрямилась та вдруг.
Я напряглась, но постаралась этого не показывать. Марха была княжеской дочерью, гордой и недоступной, словно снежная вершина. Она никогда не снизошла бы до разговора на равных с такими, как Чегарди, — но, как правило, крестьянские девочки часто восхищались ею издалека. Это было известно Мархе и очень ей льстило.
- Зато теперь, — Чегарди на мгновение задумалась, а потом её лицо озарила хитрая улыбка, — я напишу имя одного музыканта! Подсказываю: он высокий, как коса [7]... нос — как кончик у волчка [8]... на пандури он играет до утра…
Я онемела... Не дожидаясь моей реакции, она начала выводить: Ⴇ Ⴍ Ⴐ Ⴍ Ⴊ Ⴀ… — Торола!!!
Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Имя, написанное детской рукой на лесной земле, словно вновь связывало меня невидимой нитью с человеком, от которого я сегодня пыталась убежать...
-Вот я думаю… он тебе нравится, — заметила Чегарди с той же детской прямотой.
- Чегарди! — воскликнула я, не зная, смеяться мне или сердиться на неё.
- Я же вижу…
- Чегарди!!!
- Вот ты опять покраснела…
-Ты знаешь… я люблю его, Чегарди, — прошептала я, и слова эти, впервые
произнесённые вслух, обожгли мои губы каплями расплавленного металла. — Я
люблю его, но... это невозможно. Он уедет в Пхейн-Муохк. Он вернётся в свои горы, к своему народу, и забудет обо мне, как о случайной встрече на длинной дороге...
- Ты не можешь знать этого наверняка, — мягко возразила Чегарди. — В жизни ведь случаются чудеса!
- Только не в моей, — ответила я с горечью. — Чудеса не для такой, как я.
Я всегда буду помнить его, всегда буду хранить в сердце эту сказку, что
не стала былью. Но больше мы с ним не увидимся. Я не пойду на праздник,
не вернусь в замок, пока он гостит там. Я...
Голос мой прервался, и я не смогла закончить. Циск тихо заурчал, словно не соглашаясь с моими словами, но я лишь крепче обняла кота, благодарная за тепло и понимание.
- Ничего страшного, — заверила меня девочка. — Он красиво играет и поёт. И глаза у него добрые. Я бы тоже в него влюбилась… если бы была взрослой.
Я не могла не рассмеяться от такой непосредственности. Чегарди, подкладывавшая ветки в костёр, тоже улыбнулась. Довольная произведённым эффектом, она продолжила писать другие имена, а я, пытаясь скрыть смущение, стала показывать ей, как составлять простые фразы.
Урок продолжался, пока глаза Чегарди не начали слипаться от усталости... Наконец, попросив разбудить её через несколько часов, чтобы она сменила меня на страже у костра, девочка свернулась калачиком на мху и почти мгновенно уснула, всё ещё сжимая в руке прутик для письма. Я осталась сидеть у костра под охраной Циска, глядя на имена, выведенные на земле, и особенно на одно из них — то, которое так взволновало моё сердце. Нам с Циском нечего было бояться — ни зверь, ни человек с недобрыми намерениями не рискнул бы приблизиться к нашей поляне, почуяв запах барса.
Циск, словно почувствовав мою потребность в утешении, поднялся со своего места и бесшумно подошёл ко мне. Он улёгся рядом, положив круглую голову мне на колени, и его присутствие, как всегда, принесло с собой волну спокойствия. Я начала гладить его мохнатый загривок, перебирая пальцами густую шерсть, и тихо заговорила:
- Видишь, друг мой, как мир легкомысленно играет нашими сердцами, словно мы — его марионетки, которые можно сломать по прихоти. Но мы с тобой устоим. Мы всегда выстоим. Мы крепче любых интриг и козней, правда?
Циск в ответ лишь тихо заурчал, словно соглашаясь с моими словами. Жёлтые его очи, отражавшие пламя костра, смотрели на меня с пониманием, которого я не находила ни у кого из людей.
Я перевела взгляд на спящую Чегарди, на её детское лицо, безмятежное во сне, на имена, выведенные на земле её неумелой рукой... И мне вдруг подумалось, что, может быть, эта ночь в лесу, этот импровизированный урок грамоты, это невинное разоблачение моих чувств ребёнком — всё это было нужно мне больше, чем ей. Нужно, чтобы вернуть меня к простым и важным вещам, чтобы отвлечь от боли и страха, чтобы напомнить, что жизнь продолжается!
- Завтра, — прошептала я скорее себе, чем Циску, поглаживая тёплую шерсть, — завтра я научу её всем магическим премудростям, которые знаю сама. Расскажу ей о травах и корнях, о звёздах и их именах, о том, как читать следы зверей и птиц. И, может быть, в процессе обучения сама вспомню что-то важное, что начала забывать...
Циск моргнул, словно в знак согласия, и положил лапу мне на колено — жест защиты и поддержки, знакомый мне с детства. Ночь вокруг нас дышала влажной прохладой, и запах мокрой земли смешивался с ароматом костра. Циск, уронив тяжёлую голову, казалось, дремал, но я знала, что уши кота улавливают малейший шорох в лесу.
Огонь в костре медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли. Ночь обступала нас со всех сторон, но в тьме её не было угрозы — только покой и обещание нового дня. Звёзды смотрели с неба, древние и бесстрастные, видевшие бесчисленные человеческие радости и печали…
Я подняла голову, глядя на них сквозь кроны деревьев, и внезапно почувствовала странное спокойствие. Что бы ни ждало меня завтра, сейчас я была здесь, под этим небом, на этой земле, с этими верными друзьями. И этого было достаточно.
Я любила Тариэла — увы, это было правдой, от которой нельзя было убежать. И я всегда буду помнить его, даже если пути наши больше никогда не пересекутся. Но эта любовь, какой бы болезненной ни была она сейчас, уже стала частью меня, частью моей жизни. И я не могла, не имела права отвергать её, как нельзя отвергнуть часть своей души.
С этой мыслью я прислонилась спиной к стволу священного дерева и позволила себе погрузиться в лёгкую дрёму, балансируя на грани меж сном и явью, меж прошлым и будущим, меж принятием и болью... Циск тоже устроился на ночлег надо мной, на ветвях дерева.»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Курхарс — особого рода женский головной убор, подобие изогнутого рога, суживающегося кверху и загибающегося спереди; он сделан из тонкого войлока, обтянут красной тканью, украшен перекрещивающейся перевязью и круглой выпуклой серебряной бляхой.
[2] оьзди хиелхар (чеч.) — благородный танец
[3] вотанча (чеч.) – барабанщик, доулист
[4] «Торол хих хаз вуол.» (кист.) – «Жаворонок красиво танцует.»
[5] Чугъйоза (чеч. «кольцевое письмо») – древняя гражданская чеченская азбука, созданная на основе грузинского алфавита асомтаврули.
[6] Первые буквы чеченской азбуки.
[7] Мангал санна вех (чеч., досл.: «высокий, как коса»)
[8] Т. е. длинный, заострённый нос.
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aTWakoKZTFebBotX
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)