В Сен-Сире даже ветер был со вкусом мыла и накрахмаленного белья.
Часть городка жила стежками и складками — швеи, кружевницы, портные.
Каждый дом — маленький Версаль на земле, только без золота и фаворитов.
Посреди улицы с веселым названием Rue des Fils d’Argent — «Серебряная нить» — жила Жанна Леру, швея, которую иголка слушалась лучше, чем люди.
Она могла зашить дыру в камзоле так, что и совесть не заметит. А ещё — подколоть словом не хуже булавки.
Её лавка пахла отутюженным льном, травами и терпением. Сюда приходили все: от вдов в трауре до молодых красавиц, мечтающих «о платье, как у маркизы». Жанна улыбалась, не поднимая глаз от шва: — У маркизы платье есть. А у вас — характер. Иногда это важнее.
ЧАСТЬ 1. Дом, где пахнет льном
Жанна Леру шила быстро, но без суеты — будто знала, что нитка не любит паники. Утром она открывала ставни, выпускала кота и первым делом ставила чайник — чтобы закипело не только бельё, но и мысли.
В лавке всё имело своё место: ножницы с медными ручками, баночка с пуговицами, корзина с обрезками, и маленький кусочек голубого шёлка, который она берегла уже третий год.
«На удачу,» — говорила, хотя на самом деле — на мечту.
Жанна жила одна. Иногда в лавку заходила соседка-прачка, иногда — монахиня из монастыря Святой Урсулы, а чаще — куры из соседнего двора, которым нравилось греться у двери и слушать, как она бормочет:
— Да, мадам, рукав чуть шире, но зато честнее…
К вечеру в лавке пахло воском, глажкой и усталостью. Жанна садилась у окна и смотрела, как над крышами тянется дым — ровный, как шов. И каждый вечер думала одно и то же:
«Шью я для простых людей, а мечтаю шить для королевы.»
ЧАСТЬ 2. Заказ из Версаля
В тот день дождь шёл так уверенно, будто сам Людовик велел. Сен-Сир блестел мокрой брусчаткой, и даже кот Жанны выглядел философом, глядя на улицу с выражением: «все мы под небом равны, но кому-то достался подоконник».
Жанна подрубала подол для вдовы аптекаря, когда дверь распахнулась —
и на пороге встал мальчишка лет двенадцати, перемазанный грязью и сиявший гордостью.
— Вы мадам Леру? — спросил он, тяжело дыша.
— А кто спрашивает?
— Курьер. Из Версаля. — И показал конверт с сургучом и гербом.
Жанна вытерла руки о передник, посмотрела на печать — настоящая. Даже кот вскочил: запах приключений был явственен.
«Мадам Жанне Леру, мастеру по шитью, поручается исполнить срочный заказ для дамы при дворе. Материалы и оплата — по согласованию. Дело требует тишины и точности.»
Жанна перечитала трижды. Сердце билось где-то у горла.
— Дамы при дворе… — прошептала она. — А что, у них в Версале швеи перевелись?
Мальчишка пожал плечами.
— Говорят, кто-то из них сгорел в любви, а кто-то — на работе. Вас рекомендовали как лучшую.
Жанна вздохнула. Лучшей быть всегда приятно, но ещё приятнее — узнать, кто за этим стоит.
— Хорошо, — сказала она, беря конверт. — Только пусть мадам знает: я шью не чудеса, а правду.
Мальчишка смутился:
— А ей, говорят, как раз чудо и нужно.
ЧАСТЬ 3. Три ночи и одно платье
Материалы привезли к вечеру — свёртки с лентами, коробки с пуговицами, рулоны ткани. Шёлк — тонкий, как обещание, кружево — нежное, как лепесток розы. Жанна долго гладила ткань ладонью, будто слушала её дыхание.
«Версальский заказ, — думала она. — Теперь всё должно быть не просто красиво, а величественно.»
Соседки заглядывали в окно, делая вид, что идут за солью.
— Ну что, правда от самого двора?
— От кого ж ещё, — отвечала Жанна. — Только молчок, иначе платье обидится.
Она шила три ночи. Без сна, без отдыха, с крепким чаем, струившимся по венам вместо крови. Кот сидел на катушках и наблюдал с видом начальника.
Каждый стежок ложился ровно, но чем ближе был рассвет, тем тревожнее становилось внутри. Платье выходило слишком прекрасным — тем самым, которое не прощают простым швеям.
Жанна остановилась, держа в руках иглу.
«Иногда нитка — это просто нитка, а иногда — верёвка на шее, если за неё неосторожно потянуть.»
На четвёртое утро она сложила платье в коробку и тихо сказала:
— Ну вот, красавица. Теперь ты пойдёшь в мир, где я бы не выдержала и дня.
Кот мяукнул в ответ, явно согласный.
ЧАСТЬ 4. Платье на ярмарке
Ярмарочный день в Сен-Сире начинался шумно, как ссора в прачечной. С самого утра площадь заполняли прилавки: кто продавал пироги, кто — кружево, кто — собственные новости. Запах жареных яблок, свежего хлеба и дешёвых духов смешивался в такой коктейль, что даже ангелы бы чихнули.
Жанна шла туда без особого желания — хотела прикупить новых игл, да и просто развеяться после трёх бессонных ночей. Она шла в сером платье, с платком на голове, с корзинкой через руку. Кот, довольный и чистый, остался дежурить у двери, дома.
По дороге Жанна слышала, как бабы судачат:
— Говорят, новая актриса приехала из Парижу, ну прямо маркиза!
— Маркиза на ярмарке? Да уж, чудес не перевелось.
Она усмехнулась.
«Актрисы, — подумала, — народ лёгкий, как ткань, что мнётся от единственного взгляда».
Когда она добралась до площади, представление уже начиналось. На деревянной сцене стояла девушка — высокая, кудрявая, в платье цвета сливочного крема с золотыми вставками. Платье сияло на солнце, переливаясь каждой складкой, а публика ахала:
— Вот это шёлк!
— Вот это пошив!
— Наверное, Версальское чудо!
Жанна застыла. Глаза её расширились, руки с корзиной задрожали.
«Да это же… моё!»
Тот самый подол с золотым кантом. Те самые пуговицы, что она пришивала бессонными ночами, лишь бы не поцарапать шёлк. Каждый стежок — узнаваемый, как собственная подпись.
Актриса, закатив глаза, произносила что-то напыщенно:
— Ах, господа, только истинная дама знает, что страсть и бархат одного цвета!..
Публика смеялась, а Жанне хотелось либо провалиться, либо подойти и дёрнуть эту «даму» за рукав.
И она подошла. Не спеша, твёрдо, как человек, которому надо навести порядок в судьбе.
— Простите, мадемуазель, — сказала она, когда актриса спустилась со сцены.
— Что, шов не понравился? — усмехнулась та.
— Шов — мой. И платье — тоже.
— Ваше? Ах, как интересно! Тогда мне остаётся вас поздравить: теперь вас носят при свете дня.
Жанна скрестила руки.
— А вы, выходит, носите чужие мечты, не потрудившись спросить разрешения?
Публика, что ещё минуту назад смеялась, притихла.И тут откуда-то сбоку появился молодой мужчина в серебряной ливрее. Он явно не из местных — слишком выправлен, слишком уверен.
— Позвольте вмешаться, — произнёс он холодно. — Я курьер маркизы де Бланвиль. И, как вижу, платье, предназначенное для её милости, оказалось… в театре?
Актриса побелела. Жанна приподняла бровь.
— Так значит, всё-таки для маркизы… А я уж думала, что ошиблась и сшила трагедию вместо моды.
Курьер кивнул, скользнув взглядом по ней:
— Кто вы, мадам?
— Та, кто знает, как держится подол на честности.
Он на секунду улыбнулся уголком губ. Потом повернулся к актрисе:
— Платье возвращается владелице. С вас — извинения.
Толпа зашумела, а Жанна стояла прямо, как свеча. Ушедший день уже не мог стереть её усталость, но мог — подарить чувство, которое редко достаётся швеям: чувство собственного достоинства.
Когда она вернулась домой, кот встретил её с видом судьи. Жанна устало села на стул, посмотрела на иголку и тихо сказала:
«Вот видишь, милый, шить — это одно, а носить — совсем другое искусство.»
Кот зевнул, соглашаясь. А за окном, в закате, Сен-Сир выглядел так, будто весь город дышит облегчённо: ещё одна справедливость, пусть и крошечная, восторжествовала.
ЧАСТЬ 5. Письмо от маркизы
Оказалось, всё было просто — как большинство подлостей. Когда платье из лавки Жанны увозили в Версаль, его сопровождал торговец по имени месье Рено — человек с лицом, в котором вечно мерцала мысль: «а вдруг я успею первым?»
Он вёз заказы от ремесленников к придворным, и считал себя посредником между искусством и прибылью. Платье Жанны ему понравилось слишком сильно.Слишком дорого выглядело для Сен-Сира, и слишком искушающе — для совести Рено.
В пути он заехал в соседний городок, где как раз давала представления труппа актрисы мадемуазель Флёр. Там он, подмигнув, сказал:
— Мадемуазель, у меня платье, достойное самой маркизы. Хотите — на один вечер?
— На один вечер? — усмехнулась актриса. — А если публика попросит второй акт?
Золото зазвенело, совесть заснула, и платье осталось у актрисы. До ярмарки — где судьба, как обычно, решила всё вернуть на место.
Прошло несколько дней. Жанна снова сидела у своего окна, шила и старалась не думать. Она не любила ни жалости, ни суеты вокруг своей персоны. Но утро этого дня началось с легкого стука в дверь. Тот самый курьер из Версаля стоял на пороге. На этот раз — без ливреи, без высокомерия, с простой коробкой в руках.
— От её милости, маркизы де Бланвиль, — произнёс он.
Жанна приняла коробку, вскрыла сургуч — и на стол высыпались несколько аккуратно сложенных отрезов ткани. Под ними — записка на дорогой бумаге:
«Мадам Леру,
Я узнала историю моего платья. В ней больше чести, чем во всём дворе. Ваши руки соткали не просто наряд — они сшили чудо. Прошу вас принять этот шёлк — для нового творения. Пусть оно останется вашим.»
И подпись: «Бланвиль.»
Жанна долго молчала. Потом погладила ткань, улыбнулась коту и сказала:
— Вот видишь, милый… иногда швеи получают не деньги, а уважение. И это куда дороже.
Кот зевнул, как бы соглашаясь, и улёгся на тот самый кусочек голубого шёлка,
который она берегла «на удачу».
Жанна посмотрела на него, вздохнула.
И впервые за много лет не взяла в руки иглу.
«Пусть чудо немного полежит. Оно своё отработало.»