Всем привет, друзья!
Рудольф Залвермозер появился на свет 7 июля 1924 года в американском городе Камден, штат Нью-Джерси. Когда ему исполнилось пять лет, семья перебралась в Германию — поселились у дедушки и бабушки по материнской линии в тихом баварском местечке Альтомюнстер. Детство его ничем особенным не выделялось: обычный мальчишка, воспитанный в духе времени. Подростком он вступил в Гитлерюгенд, как и все сверстники, а повзрослев, оказался в рядах танкистов одной дивизии «Великая Германия», сражавшейся против Советского Союза.
После окончания войны Рудольф вернулся в Соединённые Штаты, но прожитые в нацистской Германии годы и пережитое на фронте не стёрлись из памяти. Воспитание, военная выучка и идеология, в которую он когда-то верил, остались частью его личности. Позже, вспоминая юность, он говорил с лёгкой тоской, даже гордился службой и своими наградами, при этом редко высказываясь о преступлениях нацистского режима. Ознакомившись с фрагментами его мемуаров, каждый может самостоятельно сделать выводы относительно этой личности.
Материал подготовлен по мотивам воспоминаний Рудольфа Залвермозера
«Когда мы воевали на Восточном фронте, мне довелось быть раненым четыре раза. Первые два — зимой 1943-го, под Нарвой, на границе России и Эстонии. Наш экипаж должен был держать позицию вдоль лесного массива и патрулировать участок, пока по нам не открыла огонь русская артиллерия калибра 152 миллиметра.
После каждого второго-третьего залпа мы обязаны были менять позицию. Я стоял в люке башни, наблюдая за местностью, когда один из снарядов разорвался прямо перед танком. Ударной волной сорвало каток, машина застыла на месте. Несколько часов спустя нас отбуксировали к ремонтной точке батальона.
Уже в укрытии я решил вернуться к танку — хотел достать тетрадь и ручку, написать пару строк домой. В тот момент, когда снова поднимался на броню, очередной снаряд угодил прямо в нашу машину. Один из осколков прошёлся по правой щеке, не слишком глубоко. Санитар в блиндаже просто вынул железку и наложил повязку. Некоторые кусочки, наверное, до сих пор где-то под кожей.
Тогда я подумал: обошлось. Лёгкая отметина — но всё же доказательство, что я побывал под огнём. В глубине души даже порадовался: теперь у меня будет нашивка за ранение. Я не собирался уходить с передовой — считал, что настоящего солдата только бой делает своим.
++++++++++
Через несколько дней после того, как меня ранило в первый раз, история повторилась. Мы двигались вдоль Нарвского фронта, готовясь к предстоящему наступлению южнее Ленинграда. На этот раз я был наводчиком в штурмовой самоходке. Машина была ниже танка, зато имела ограниченный угол поворота пушки — всего пару десятков градусов, не больше.
Внутри самоходки стояла жара, дышать было нечем. Я приоткрыл маленькую металлическую заслонку у прицела, чтобы немного впустить свежего воздуха. Делал я это не впервые. И вдруг — короткая очередь, резкий звон металла и мгновенное ощущение тепла в голове. Я не сразу понял, что случилось, пока не услышал, как заряжающий закричал:
— В Руди попали!
Командир приказал водителю сразу отъехать назад. Позже ребята рассказывали, что, когда меня увидели, решили, будто мне снесло макушку — столько крови было вокруг. И всё же самоходка осталась цела, как ни странно.
Сначала решили, что это рикошет вражеской пули, но позже выяснилось: один из наших пехотинцев, ехавших на броне, стрелял из MG-34 по русским, оступился, и несколько пуль ушли прямо в оптический прицел и внутрь боевого отделения. Вот так я и получил ранение — от своего.
А дальше добавилась ещё одна «награда». Врач, не зная, что мне уже делали укол от столбняка, повторил инъекцию. Через несколько часов всё тело начало зудеть, появились рубцы, кожа будто горела изнутри. Таких ощущений я не забуду никогда.
За эту «рану» мне выдали удостоверение, хотя пули врага тут и близко не было. Зато судьба словно решила поддразнить: через несколько дней после этого наша машина подорвалась на мине во время настоящего боя.
++++++++++
Моё третье ранение случилось уже позже, во вторую мою фронтовую командировку — незадолго до того самого покушения на Гитлера, 20 июля 1944-го. Ирония в том, что и тогда меня задело не от вражеского выстрела.
Мы вели бой где-то в Литве, и однажды столкнулись с технической неприятностью: в стволе застрял снаряд. Его признали бракованным. По инструкции в таких случаях нужно выдержать не менее семи секунд, потом аккуратно извлечь дефектный боеприпас и продолжать стрелять. Мы соблюдали правила, дождались, и командир приказал заряжающему руками вытащить снаряд из казённика.
Дальше всё случилось мгновенно. Я не помню громкого удара — только ослепляющую вспышку и ощущение, будто воздух наотрез исчез. Я не слышал взрыва и в первые секунды не понимал, что произошло. Оглянулся и увидел, что командир лежит неподвижно. Водитель, высунувшись из своего отсека, кричал мне: вылезай, в нас попали.
Я слез с машины как можно быстрее и укрылся под бронированным корпусом. Заряжающий и водитель последовали следом. У заряжающего не было руки — обрыв сразу под плечом. Когда я попросил у водителя что-нибудь, чтобы остановить кровотечение, раненый вдруг понял серьёзность раны и закричал: моя рука, моя рука. Позже я слышал, что из-за вспышки он временно ослеп.
Мне повезло больше. Меня отвезли в полевой госпиталь на несколько дней, но раны оказались относительно лёгкими: осколки в лице — самый крупный под правым глазом — и ожоги правой руки и правой стороны лица. Командир же погиб сразу при взрыве.
Расследование показало, что всё произошло из-за дефектного снаряда. Видимо, при извлечении, когда заряжающий открыл камеру, медленно действующий запал привёл к возгоранию и взрыву уже внутри самоходки.
++++++++++
Моё четвёртое и, как потом выяснилось, финальное ранение случилось 8 августа 1944 года, тёплым летним днём, примерно в двух милях от Расейнена в Литве. Наша ведущая самоходка вышла на разведку, чтобы выяснить, как действуют русские в районе Райсенена. Когда мы спрятались за кустами на вершине холма, я заметил танк Т-34, который по диагонали пересекал долину прямо перед нами. Я произвёл первый выстрел по этой машине, и в тот же момент увидел, как с направления одиннадцати часов на огромной скорости к нам несётся сверкающий предмет.
Когда рассказываешь о бое, кажется, будто всё тянулось минутами. На деле всё происходит за несколько секунд. Тогда я только почувствовал — опасность рядом, и прежде чем успел крикнуть «Берегись!», ослепила вспышка. Потом — тишина. Ни звука, ни удара. Всё тело двигалось само, на полном инстинкте: я выполз из самоходки и, встав на колени за кормой, пытался понять, где я.
Рядом, тоже на коленях, стоял водитель.
— Что случилось? — спросил я.
— В нас попали, — ответил он.
Я огляделся.
— А где остальные?
— Все мертвы.
Двигатель ещё несколько секунд шипел, потом стих. И вдруг я услышал стон.
— Подожди, — сказал я водителю. — Кажется, кто-то жив.
Мы забрались обратно на корму и нашли заряжающего. Он был без сознания, но держал в руке пистолет. Очевидно, собирался пустить себе пулю. Такое бывало нередко: танкисты, понимая, что не выберутся из горящей машины, предпочитали быструю смерть плену или огню. Я выбил пистолет из его руки и крикнул водителю:
— Тащи его!
Мы попытались, но не смогли — внутри всё было покорёжено, и его ноги зажало.
Тут мы услышали новые стоны. Это командир — он тоже оказался зажат, как и заряжающий. Мы метнулись на другую сторону машины, но в этот момент по нам ударил пулемёт. Как учили, мы спрыгнули и укрылись за корпусом.
Я стал плохо видеть. Всё будто расплылось.
— Ты видишь что-нибудь? — спросил я водителя.
Он, видимо, понял вопрос по-своему и ответил:
— Нет.
Я решил помочь, но он посмотрел на меня и сказал:
— Господи, ты на себя глянь. Руки и лицо…
И только тогда я понял, что ранен. Оба предплечья обожжены, кожа на правой руке вся скручена от ожога, рубашка сгорела почти до локтя. Я коснулся лица — пальцы увязли в липкой массе. Тогда я впервые ощутил боль.
Мои волосы сгорели дотла, кровь заливала лицо. Если подумать, трудно поверить, что мне потребовалось, чтобы кто-то сказал о моих ранах — сам я тогда почти ничего не ощущал. Но как только пришло осознание, появилась боль. Острая, всеобъемлющая. Я понял, что единственное облегчение — держать руки поднятыми. Так и шёл вниз по склону, стараясь не потерять из виду следы гусениц, уходившие к гравийному карьеру. Там, я знал, ждёт хоть какая-то безопасность.
Перед глазами всё расплывалось, оставались лишь белёсые пятна.
Кто-то окликнул:
— Кто это?
— Руди… из самоходки 5141, — выдавил я.
— Господи, ты жив! А кто-то ещё выбрался?
— Да. Ещё трое ранены, но мы не смогли их вытащить. Им нужна помощь.
— Хорошо, мы идём к ним!
К этому моменту я почти ничего не видел.
— Я ослеп! — крикнул я.
В ответ услышал:
— Не двигайся, помощь рядом!
++++++++++
Позже я узнал, что один из танков вышел из боя и вытащил нашу самоходку вместе с ранеными. Сам я вскоре потерял сознание. Помню только голоса — кто-то говорил со мной, а я лежал, кажется, прямо на земле.
Из документов потом выяснилось, что капеллан уже прочитал надо мной последнюю молитву. Меня и заряжающего сочли безнадёжными и оставили в полевом госпитале, не отправляя в тыл. Но вопреки ожиданиям я выжил. Две недели пролежал без сознания, и очнулся как раз в момент, когда нас выгружали из поезда в Дрездене.
++++++++++
Ещё до этого боя нам рассказывали о новом русском танке — «Иосиф Сталин». Монстр весом почти пятьдесят тонн, с реактивными снарядами калибра 122 миллиметра (в источнике использовано именно это выражение, — прим.). Его броня была наклонной, толщиной до 120 мм, и наши 75-миллиметровые снаряды просто рикошетили, если только не попадали сбоку, почти в упор.
Когда я открыл огонь по Т-34, не знал, что за лесной кромкой, всего в двух километрах, поджидают ещё несколько таких машин. Едва я нажал на спуск, как один из них ответил — и попал.
Первый же выстрел русских угодил прямо между маской и стволом. Взрыв сорвал орудие, и снаряд, пробив броню, влетел внутрь. Там он рванул, поджёг наш заряд, и вся боеукладка пошла цепной реакцией.
Позже рассказывали, будто пламя поднялось на сотню метров, а крышу нашей самоходки будто сдуло ветром. Вряд ли это правда, но то, что пламя вырвалось наружу, было точно — я это видел собственными глазами. Наверное, только благодаря тренировкам по прыжкам с танков в Бамберге и Растенбурге я сумел, уже не сознавая, выползти наружу и укрыться за машиной.
САУ была полностью уничтожена, но трое из нас чудом остались живы. После этого случая нашу машину в роте прозвали «чудом Восточного фронта».
++++++++++
Наш водитель отделался сравнительно легко, но несколько дней после боя не произнёс ни слова. Он будто замкнулся в себе, отрешённый, с отсутствующим взглядом. Потом всё-таки вернулся в строй — его поставили за рычаги другой машины.
В первый же день он повёл танк по деревянному мосту. Переправа не выдержала веса, и мост рухнул. Экипаж находился снаружи, а он был в кабине. Когда танк ушёл под воду, водитель утонул. Выбраться не успел.
++++++++++
Позже мне вручили знак Verwundeten Abzeichen в серебре — его давали тем, кто был ранен не меньше трёх раз или потерял часть тела, слух или зрение.
Кроме того, я получил Panzerkampf Abzeichen — награду за участие хотя бы в трёх успешных танковых боях. Её вручали также тем, кто вступал в бой с противотанковыми орудиями и выходил из этого живым.
Самой значимой из всех моих наград был Железный крест второго класса — Kreuz II Klasse.
Эта медаль вручалась за смелость, когда солдат шёл дальше того, что требовала от него служба. Особенно ценно было получить её, будучи не офицером, а обычным бойцом, как я. Позже меня представляли и к кресту первой степени, но награда так и не дошла.
Большинство моих отличий связано с тем, что на моём счету оказалось шесть подбитых советских танков. Два я уничтожил в отдельных стычках, а ещё четыре — в одном бою, под Нарвой, в Эстонии. Тогда примерно двадцать русских машин попытались прорваться через нашу линию обороны.
Мне удалось подбить четыре за несколько минут, один из наших танков — ещё два, а противотанковая батарея добила ещё четыре. Потеряв половину техники, русские ушли в лес. После этого боя обо мне заговорили как о смелом и надёжном солдате, и именно этот бой стал решающим для присуждения Железного креста.
++++++++++
Что касается русских, я никогда не воспринимал их как «недочеловеков». Но война на Востоке сделала нас ожесточёнными. Поведение противника часто казалось нам диким.
Однажды я наткнулся на тело близкого друга у полевого лазарета. Он погиб от пули, но по его разбитой голове было видно — кто-то бил его прикладом снова и снова. В другом бою, когда схватка дошла до рукопашной, моего товарища проткнули штыками больше двадцати раз.
Помню ещё один случай: я смотрел в наблюдательную оптику с сорокакратным увеличением и увидел раненого нашего солдата, который полз к своим окопам. Вдруг из-за дерева выскочил русский и несколькими ударами штыка добил его. Не взял в плен, просто убил.
После таких эпизодов никто из нас не хотел оказаться у русских живым. Каждый немецкий солдат на Восточном фронте знал: если тебя оставят раненого на поле, шансов выжить почти нет»
* * *
После тяжёлого ранения Залвермозер больше не возвращался в бой. В мае 1945 года, когда война уже катилось к финалу, он оказался в Тироле, где 6 числа сдался американцам.
Через четыре года, в 1949-м, его репатриировали в Соединённые Штаты. Там он неожиданно изъявил желание снова надеть военную форму — теперь уже американскую. Разрешение дали. Новые сослуживцы относились к нему в целом спокойно, хотя без настороженности не обходилось: один как-то отказался ночевать с ним в одной комнате, другой, подвыпив, пересел подальше, не желая сидеть рядом.
Позже Залвермозер окончил курсы при Школе военных топографов. Он хотел попасть на Корейскую войну, но вместо этого служил на Филиппинах в 1951–52 годах. Там он дослужился до звания сержанта и вскоре был уволен из армии. На фотографии тех лет — бывший солдат вермахта уже в американской форме, уверенный и спокойный.
После демобилизации он поступил в университет, сначала в США, потом в Германии (1954–56 годы). С годами сделал успешную карьеру — занимался геодезией, навигационными системами, разработками в области ракетной техники. Работал не только в Америке, но и за её пределами. Иногда спецслужбы проверяли его прошлое, но ни одно расследование не помешало ему работать на проектах, связанных с обороной и государственной безопасностью США.
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!