Глава 21: Груз вины
Утро началось с запаха свежего хлеба и тихих голосов на кухне. Хеда вышла, улыбаясь, готовая поделиться новостью о своем успехе в ансамбле, но ее встретило напряженное молчание. Амина стояла у стола, сжимая в руках местную газету. Ее лицо было белым как полотно.
«Хеда...» — только и смогла вымолвить она, протягивая газету.
Хеда взяла ее. Взгляд скользнул по заголовкам, и вдруг одно имя впилось в глаза, как шило. «Аюб... госпитализирован... попытка суицида». Буквы поплыли перед глазами. Ее резко затошнило, и она схватилась за спинку стула.
«Это не твоя вина, — твердо сказала Амина, подхватывая ее. — Ты слышишь меня? Он болен. Его болезнь привела его к этому. Не ты».
«Но если бы я осталась... — голос Хеды сорвался в шепот. — Может, он бы не... Может, я могла бы...»
В этот момент в кухню вошел Руслан. Он одним взглядом оценил ситуацию, увидел газету в руках Хеды, понял все. Молча подошел, взял газету и сунул ее в ведро для мусора.
«Это конец одной истории, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало с предельной ясностью. — Не начало твоей вины. Ты не держала шприц в его руке».
Весь день Хеда провела как в тумане. Она слышала, как звонил телефон Амины, слышала ее приглушенные, взволнованные ответы. Чувствовала, как в доме сгущается атмосфера тревоги. Наконец, она не выдержала и вышла в коридор. Амина только что положила трубку, ее лицо было искажено беспокойством.
«Это были твои родители, — сказала она без предисловий. — Они знают, что ты здесь. Они... они умоляют тебя прийти в больницу. Говорят, он в коме и... он зовет тебя. Постоянно».
Хеда почувствовала, как стены снова смыкаются вокруг нее. Давление, от которого она сбежала, возвращалось, усиленное теперь почти смертью и грузом чудовищной ответственности, которую на нее пытались возложить.
Руслан, выйдя из гостиной, услышал конец разговора. Его лицо стало каменным. «Она никуда не поедет, — заявил он, и в его голосе не было места для споров. — Передай им, Амина. Если они позвонят сюда еще раз, мы немедленно сменим все номера. Ее здесь нет. Они должны это понять».
Чтобы отвлечь ее, он позже увез Хеду в свою мастерскую. Воздух там был густым и сладким от запаха свежего дерева и лака. Повсюду стояли станки, висели инструменты, лежали незаконченные куски мебели, похожие на скелеты будущих стульев и столов.
«Здесь я чувствую себя хозяином, — сказал Руслан, проводя рукой по отполированной поверхности столешницы. — Здесь все просто. Дерево не соврешь. Оно либо поддается тебе, раскрывая свою красоту, либо ломается. Здесь все честно».
Он протянул ей простой брусок ореха и резец. «Попробуй. Сделай первую стружку. Не думай ни о чем. Просто доверься рукам. Почувствуй материал».
Пальцы Хеды дрожали, когда она взяла инструмент. Первые движения были неуверенными, резкими. Но потом, ощутив шершавую текстуру дерева, услышав мягкий шелест снимаемой стружки, она стала сосредотачиваться. Ритмичные, повторяющиеся движения успокаивали. Запах дерева вытеснял из памяти запах больницы. Тактильные ощущения вытесняли призрачные голоса, шептавшие ей о долге и вине. На несколько мгновений мир сузился до куска дерева и острого резца.
«Вот видишь, — тихо сказал Руслан, наблюдая за ней. — Ты можешь создавать. А не только разрушать, как они тебе внушили».
Ночью она лежала без сна, и призраки прошлого снова наведались к ней. Руки Аюба — то нежно касающиеся, то сжимающиеся в кулаки. Его глаза — то пустые, как заброшенные колодцы, то полные такой ненависти, что душа замирала. Она встала, подошла к своему старому чемодану и достала маленькую бархатную коробочку. В ней лежали те самые сапфировые сережки — последний щедрый подарок отца, символ ее «золотой клетки», символ слепого доверия и сломанных обещаний.
Она подошла к открытому окну, занесла руку, чтобы швырнуть их в ночную тьму, навсегда стерев эту часть жизни. Но рука замерла. Нет. Выбрасывая их, она признавала их власть над собой. Их боль. Их ядовитую ценность. Вместо этого она с силой захлопнула коробочку и задвинула ее на самое дно чемодана. Пусть лежат. Как трофей. Как напоминание о том, из чего она выбралась.
Вина была как болезнь. Ею можно было заразиться. Ее пытались привить ей с помощью шприца манипуляций и долга. И у нее была температура, и ломота во всем теле, и ночные кошмары. Но она чувствовала, что ее организм, ее дух борются. Что в ней просыпается иммунитет. Имя ему было — самоуважение.
Глава 22: Новый ритм
Паркетный пол репетиционного зала блестел под ярким светом софитов. Хеда стояла перед огромным зеркалом в облегающей тренировочной форме, чувствуя себя голой и беззащитной. Рядом порхали, разминались девушки, в основном лет на пять-шесть младше ее. Их взгляды скользили по ней с любопытством и легким недоверием.
Хореограф, женщина лет пятидесяти с седыми волосами, собранными в тугой узел, и пронзительным взглядом, подошла к ней. «Ну, Хеда. Покажи, ради чего я нарушила расписание. Музыка!» — ее хлопок в ладоши прозвучал как выстрел.
Зазвучал знакомый, с детства вбитый в мышечную память ритм лезгинки. Хеда на секунду закрыла глаза, отбросив прочь все — и страх, и сомнения, и боль. Она отпустила свое тело. Оно взорвалось движением.
Это был не танец. Это была исповедь. В резких, отточенных движениях была вся ее покорность. В стремительных поворотах — бегство. В замирании в гордой позе — вызов. В ее танце была ярость, страх, отчаяние и, наконец, прорывающаяся сквозь все это, хрупкая, но несгибаемая надежда. Она танцевала так, что воздух в зале застыл, и даже хореограф перестала хмуриться.
Когда музыка смолкла, Хеда стояла, тяжело дыша, чувствуя, как пот струится по спине, а по щекам — слезы. Она не пыталась их смахнуть.
Хореограф медленно подошла к ней, изучая ее с ног до головы. «Сыро, — отрезала она. — Много лишней энергии, нет выверенности. Техника хромает». Она сделала паузу, и в ее глазах мелькнула искорка чего-то, похожего на уважение. «Но... есть душа. Та, которую не научишь. Берем на испытательный срок. Два месяца. Начнешь с подтанцовки. И будь готова пахать как лошадь».
Облегчение, горячее и стремительное, волной накатило на Хеду. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. У нее получилось.
В раздевалке, переодеваясь, она чувствовала себя чужеземцем. К ней подошла одна из танцовщиц, стройная темноволосая девушка по имени Джамиля. «Ты здорово танцевала, — сказала она просто. — Я такого не видела... как будто ты сражалась с кем-то невидимым и победила».
«Я и сражалась», — тихо ответила Хеда, пытаясь улыбнуться.
Джамиля понимающе кивнула и протянула ей бутылку с водой. «Если что, я помогу освоиться. У нас тут своя, шумная семья. Ты не одна».
Впервые за долгие-долгие месяцы Хеда почувствовала, что это может быть правдой.
Вечером она вернулась домой уставшая до костей, но с чувством легкой, воздушной радости, которую давно не испытывала. Она рассказала Амине и Руслану о своем успехе. Амина расцеловала ее, а Руслан слушал молча, но в уголках его глаз залегли лучики гордости.
Позже, за вечерним чаем, он сказал: «Ты нашла свое дело. Свой голос. Теперь нужно найти свой дом. По-настоящему свой. Постоянный».
«Я не могу пока... У меня нет...» — начала Хеда.
«Я знаю, — перебил он мягко. — Но подумай об этом. Как о цели».
Он говорил с ней не как благодетель с несчастной беженкой, а как с равной. Как с партнером, у которого есть свое мнение и своя воля.
Ночью ее переполняли эмоции. Она взяла ноутбук, который ей одолжила Амина, и первым делом нашла в интернете информацию о том, как подать на развод в их республике. Процесс был сложным, унизительным, особенно для женщины. Нужны были веские, доказанные причины. Наркомания мужа, угрозы убийством, попытка самоубийства как следствие его болезни — это были веские причины.
Она нашла контакты нескольких юристов, специализирующихся на семейном праве, и сохранила их.
Потом, движимая странным, мазохистским импульсом, она зашла в социальные сеть. Под чужим, вымышленным именем, которое она себе создала. Она нашла страницу Аюба. Она не заходила сюда с самой свадьбы.
Его страница была мертва. Последняя запись — месяц назад, какая-то бессмысленная, отчаянная цитата. На его стене — несколько соболезнующих сообщений от «друзей». «Держись, братан», «Все наладится, ты сильный». И одно сообщение от его матери, Зарины, оставленное неделю назад: «Сынок, мы с тобой. Мы все преодолеем. И мы вернем то, что нам принадлежит по праву. Никто и ничто не сможет нас разрушить».
Хеда с силой захлопнула ноутбук. Легкий озноб пробежал по ее коже. Страх, старый и знакомый, шевельнулся в глубине души. Но на этот раз он не парализовал. Он заставлял быть начеку, быть сильнее.
Она легла в кровать и смотрела в потолок, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно стучало ровно и громко. Ее телефон, лежавший на тумбочке, вдруг вибрировал, разрывая тишину. Незнакомый номер. Сердце екнуло. Она с опаской открыла сообщение.
На экране горели ненавистные слова: «Знаем, где ты танцуешь. Красиво двигаешься. Настоящий мужчина оценил бы твои таланты. Но тебе же нравятся слабаки и предатели. Скоро поговорим.»
Сообщение пришло с заблокированного номера. Хеда вскочила с кровати и подбежала к окну, отдернув занавеску. Улица была пустынна и безмолвна в ночной тишине. Но у нее было отчетливое, леденящее душу ощущение, что из какой-то темноты за ней пристально наблюдают. Ее новая, такая хрупкая свобода снова оказалась под прицелом.