Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Сон, ускользая, словно бы всё ещё жил во мне, вновь и вновь возвращая меня в непостижимые миры... Сквозь щели в стенах тянуло запахом полыни и мокрого мха; в предутренней тишине сердце моё билось неровно. Я проснулась до срока, до первых петухов, до первого крика пастушьих рожков, в прохладной тени каменной башни, и не знала, спала ли вовсе. Лежала, не смея открыть глаз, — под ресницами ещё хранился матовый слепок смутных, тревожных видений. Там, в необыкновенном мечтании, оставался неясным чарующий образ — приходил ли снова в мои сны чудный Тамаш-ерда, уже являвшийся мне прежде, или... то был иной?! Я тихо вскрикнула от стыда и ужаса, мысленно ругая себя за невольную измену божеству, которому собиралась себя посвятить…
Я вздохнула, прижав руку к груди, словно пытаясь удержать внутри странные, столь сладкие мысли, и почувствовала, как маковыми лепестками загораются мои щёки. Вспоминая эти ночные грёзы наутро, при свете дня, я была обречена краснеть, трепетать и бояться встретиться глазами с кем-либо из домашних, словно каждый мог прочесть на моём лице тайну всех моих переживаний.
Виделось мне этой ночью — а может, и быль это, — будто четыре смутные тени качались в полумраке над замковым садом, и в шелесте их слышалась негромкая речь, слова идущих по росистой тропе четырёх девушек — они были из свиты самой Тушоли. И вдруг из тьмы возник свет — не яркий, не режущий глаза, но мягкий, молочно-белый, словно утренний туман, поднимающийся над рекой. Этот свет приближался, обретая форму, и я увидела, что это белая, нежная, солнечно-прозрачная голубка летит ко мне, каждый взмах её крыльев оставлял в воздухе серебристый след. Она спускалась ко мне с высокой башни, парила в воздухе, раскинув крылья и зажав в коралловых лапках сверкающий ключ…
Она опустилась прямо передо мной — не на землю, ибо земли не было, она просто зависла в пространстве, глядя на меня очами, в которых отражалась вся мудрость мира. В очах тех не было зрачков — лишь чистый свет, древний, как сами горы.
- Мелх-Азни, дитя света и тени, — заговорила голубка, и голос её был подобен журчанию горного ручья, прозрачного и чистого. — Я пришла к тебе в час, когда звёзды начинают бледнеть, а солнце ещё не готово показать свой лик. В такой час открываются двери между мирами, и слова, сказанные сейчас, имеют силу, не подвластную времени.
Я хотела заговорить, спросить, кто она и откуда знает моё имя, но обнаружила, что не могу произнести ни звука. Словно прочитав мои мысли, голубка наклонила голову и продолжила:
- Ты знаешь меня, дитя. Твоя душа помнит то, что забыл твой разум. Я — вестница небес, я — та, кто приносит послания между мирами. Сегодня, в канун священного дня, я пришла открыть тебе то, что скрыто за завесой грядущего.
Белая голубка взмахнула крыльями, и вокруг нас возникли образы, похожие на отражения в воде — неясные, колеблющиеся, но полные жизни. Я видела горы, леса, неизвестные тропинки, уходящие вдаль. Видела людей — и знакомых, и тех, кого никогда не встречала...
- Слушай меня внимательно, дитя света и тени, — голос голубки стал глубже, в нём зазвучали нотки, заставившие моё сердце биться быстрее. — Сегодня, когда солнце поднимется над горами и начнётся праздник, ты увидишь того, кто изменит твою судьбу. Ты узнаешь его по глазам — зелёным, как весенняя трава после дождя. Не бойся этой встречи, — продолжала голубка, — хотя она несёт и радость, и боль. Любовь, что ждёт вас обоих, подобна горной реке — сильной, стремительной, не знающей преград. Она смоет всё, что было до неё, и проложит новое русло для вашей жизни.
Образы вокруг меня изменились, став тёмными и тревожными. Я видела бурю, сметающую всё на своем пути, видела опасности, подстерегающие на каждом шагу, видела людей с гневными лицами и оружием в руках…
- Путь ваш будет нелёгким, — голос голубки стал печальным. — Вам предстоит пройти через испытания, которые покажутся непреодолимыми. Вы будете разлучены, прежде чем сможете быть вместе. Вы познаете боль потери и горечь одиночества. Вы будете стоять на краю пропасти, готовые шагнуть в неё, чтобы положить конец страданиям.
Я задрожала, видя эти образы, чувствуя холод страха, сковывающий сердце. Неужели такова цена любви? Неужели она стоит таких страданий?
Но вдруг тьма вокруг нас начала отступать, и новые образы возникли перед моими глазами — светлые, полные радости и покоя. Я увидела себя и… зеленоглазого, мы стояли рядом с башней на вершине горы, с которой открывался вид на весь мир. Руки наши были сплетены, на лицах сияли улыбки, а вокруг нас кружились белые птицы, подобные говорившей со мною сейчас.
- Но если выдержите вы эти испытания, если сохраните веру друг в друга даже в самые тёмные часы, вас ждёт счастье, о котором вы не смели мечтать, — голос голубки зазвенел, как серебряный колокольчик. — Любовь, подобная вашей, рождается раз в сто лет. Она не просто соединяет два сердца — она меняет мир вокруг. Она исцеляет раны, закрывает пропасти, строит мосты между людьми и народами.
Голубка приблизилась ко мне и коснулась своим крылом моего лба. От этого прикосновения по всему телу разлилось тепло, а в сердце зажёгся огонь, которого я никогда раньше не чувствовала.
- Не бойся любить, Мелх-Азни, — прошептала голубка. — Даже если весь мир будет против, даже если боги отвернутся от вас, сила вашей любви сотворит чудо. Верь этому, помни мои слова, когда придёт час испытаний.
Она начала растворяться в воздухе, становясь всё прозрачнее, и последние её слова донеслись до меня, словно эхо, отражённое от далёких гор:
- И помни, дитя света и тени, что иногда мы должны потерять всё, чтобы обрести то, что действительно важно. Иногда мы должны умереть для прежней жизни, чтобы родиться для новой. Так было, так есть и так будет всегда...
Во сне видела я себя снова в саду под яблоней; там, под лунным ветром, затерялись мои страхи. Там же, в сумраке, стоял и Тариэл, легонько трогая струны пандури, и говорил со мною. Во взгляде его отражалось пламя неведомых судеб, голос его звучал, как песни предков, — свежо, тепло и горько… И теперь голос этот отзывается в каждой капле моей крови. Слово его проникло в мою грудь и заплясало там — тем неумолимым пламенем, что не даст забыть ни встречу, ни себя.
Голубка исчезла, а вместе с ней исчезли и образы, окружавшие меня. Я снова оказалась в темноте, но это уже не была прежняя тьма — она казалась мягкой, бархатистой, полной обещания скорого рассвета.
И тогда я проснулась.
Я села на край постели в длинной льняной рубашке, поправила волосы, растрепавшиеся во сне, и тихо вздохнула, всё ещё ощущая странную лёгкость и тепло от прикосновения белой голубки из сна. Был ли это просто сон? Или нечто большее — послание, предзнаменование, пророчество?
Я не знала ответа. Знала только, что сегодня, когда взойдёт солнце и начнется праздник, я буду искать… человека с зелёными глазами, о котором говорила голубка. И тогда начнётся та история, которую предсказали мне в этом странном, светлом видении... Сегодняшний день должен был стать особенным, я чувствовала это. Тушоли просыпалась — и не только в своём далёком небесном обиталище: она просыпалась и во мне, в моей крови, в моих снах…
Нежная тень покоилась на полу, где от окна ровно ложился рассвет, спокойный и лёгкий, словно дыхание ребёнка. Мне снова представился ритуал, который мы с Чегарди провели ночью в лесу, у реки, в круге мерцающих свечей, под холодным взором луны... Я вспоминала, как, обращаясь к богам, дрожащим голосом шептала слова защитного заклинания, к которому Чегарди добавила в конце этот злополучный приворот. Несмышлёной девочке представилось тогда, что это лишь невинная игра, детская шалость; но я-то сама понимала, что мы пробудили в природе нечто гораздо большее и страшное — древние силы, которых я не ведала до сих пор! Ойла ца еш динарг — г1айг1а йоцуш ца дирзина [1].
Я окончательно очнулась от своих грёз, услышав щебетанье за оконной решёткой. Открыв глаза, я сквозь стрельчатый проём окна увидела: балкон был уже полон жизни. На кованых перильцах возле зерновых крошек появились два гостя: белая голубка с красновато-золотистыми полосами на шее и удод с рыжим хохолком, гордый, как небесный вестник со страниц звёздной книги.
Голубка клевала жадно, удод же, вертя длинным клювом, с достоинством проверял каждую крошку, выискивая знаки особенной ночи. Он глядел строго, будто намекал: «Запомни всё это — не зевай!» Воркование их было неторопливым — то словно была музыка утра, птичья молитва в честь Тушоли...
Не успела я поразмышлять, что бы значила эта примета, как белая тень, вспорхнув с перил балкона, влетела прямо в прохладную тишину комнаты, опустилась на край ложа, и оттуда — взмахнув крылом, лёгким, но властным движением уселась мне на плечо. Крылышко голубки чуть скользнуло по моей щеке — по сердцу поплыла мягкая дрожь, будто сама Тушоли, оставаясь незримой, благословила наш замок своею птицей! Я замерла, дыхание встало в горле: теперь богиня тронула и меня, ласково, неумолимо... Голубиная головка тёрлась о мою шею, точно спрашивая разрешения остаться здесь навсегда.
Я подошла к окну — в лицо ударил утренний ветерок, пахнущий сырой землёй, диким чабрецом и холодной речной водой... Из окна башни смотрела я на пробуждающийся мир. Утро начиналось здесь с острого света, пепельными лезвиями медленно скользившего по склонам, по камням, по влажной от росы, ещё не проснувшейся траве, и с прозрачной прохлады, такой чистой, что казалось, будто сама богиня, нежная покровительница утренних рос и первого зачатия, прошла ночью босиком по лугам Мелхисты, разметая туман лёгкими стопами. Настал день Тушоли ц1ай [2]. Ещё до первых лучей снизошла нынче в мир Тушоли, владычица новых начал и женской тайны, и шествовала сквозь спящее село по улицам, по крытым саманом крышам — так мягко, что ни один пёс не залаял, ни один ворон не каркнул во тьме.
Рассвет чуть касался стен Эрдзие-Бе. Лёгкий моросистый туман обнимал каменную кладку замка; где-то на востоке, за острыми гребнями, рождалось бледное, первозданное светило — робкий лик, от которого, казалось, пахло молоком и дымом зимних пастушьих ночёвок. Тишина висела над двором. Лишь где-то далеко ненадолго проносился птичий крик, и всё снова замирало.
Словно робкие девичьи пальцы, первые лучи пробирались сквозь узкие бойницы, ласково гладя потемневшие от времени древние камни, увитые диким плющом и виноградом. Они трепетали вдали на гладкой, серебрившейся поверхности реки, в которой отражался замок, будто застывший в вечности... Вокруг, в призрачной дымке тумана, спали горы — молчаливые стражи, укутанные в серые овчинные плащи. Лишь тонкий, едва уловимый плеск волн внизу нарушал величественную тишину.
Снизу, со двора донеслись голоса слуг, приглушённый смех служанок, звуки шагов, тихое ржание лошадей... Воздух наполнялся запахами свежеиспечённого хлеба, масла, мёда, трав и дыма от очага. Издалека доносился приглушённый шум мужских голосов, — мужчины заканчивали разливать по сосудам и бурдюкам священные напитки, которые они скоро понесут к святилищу. Замок просыпался, готовясь к великому торжеству, а сердце моё продолжало трепетать, словно пойманная в силки птица, которой предстояло впервые расправить крылья и устремиться навстречу неведомому, страшному счастью…
Я быстро, украдкой оглянулась. Убедившись, что комната пуста, я медленно встала, подошла к трёхногому столику и застенчиво оглядела своё отражение в зеркале-солнце, обрамлённом бронзовыми лучами… Мне показалось, что на щеках точно остались следы ночного жара, вся я стала другой: глаза стали огромными, влажными, в них отражается теперь вся тоска и вся радость Мелхисты. Я чуть тронула свои губы кончиком пальца — они были чуть припухшими после сна…
«Или — будто после поцелуя, которого никогда не было и не будет», — безотчётно подумала я, сильно покраснела, ужаснулась и обрадовалась, что никто не видит меня в эту минуту. Но что, если бы меня вдруг увидел Тариэл — уже не как ребёнка, не как сестру, но как девушку, полную очарования?!
В душе тем временем неодолимо нарастала тоскливая тревога — совсем скоро я должна буду предстать перед Советом жрецов, принять вечные обеты, навсегда отречься от земной любви… Ещё сильнее, чем прежде, ощутила я ужас перед этой судьбой, столь неумолимо приближавшейся ко мне, и поспешно отвернулась от бронзового солнца-зеркала, пряча своё смущение.
Сегодня, в честь богини, в широком ущелье Узум-меттиг состоится праздник. Будет жертвоприношение, и джигитовка на резвых конях, и шумный пир, и песни, и танцы! Да, конечно же, там сегодня будет со всеми и он — прекрасный Жаворонок, светлый, как утренняя заря, гордый, как молодой олень! Я вновь услышу его голос, увижу его снова — теперь уже как наездника, стрелка...
Стоило мне представить, что зелёные пховские глаза снова встретят мой взгляд — на губах моих бессильно расцвела улыбка, и я почувствовала, как меня с головой накрывает горячая волна сладкого стыда...
- О Тушоли, мать рода человеческого, что же делаешь ты со мной?! — прошептала я, задыхаясь от волнения. Несмотря на постоянно живущий теперь в сердце страх и чувство вины, я не могла не возвращаться поминутно мыслями к Тариэлу, к зелёным его глазам, лучистой улыбке, к голосу, мягкому и глубокому, будто родник в ущелье. Он так поёт под аккомпанемент своего пандури, словно изливает в музыке всю печаль и всю радость мира!..
Сердце моё снова билось тревожно, уловив незримый зов далёких струн. Я стиснула в пальцах подол рубашки, — воспоминание о вчерашнем свидании, о долгой беседе в саду с Тариэлом, о прикосновении его взгляда — разом, словно прилив сотен родников, омыло мне тело и душу сладостным волнением. Ткань рубашки, тонкий луч, белое с жёлтым голубиное пёрышко, задержавшееся на плече — всё казалось мне теперь наполненным светом той ночи, тем неразрешённым предвкушением, что узлом стягивало сердце.
- Сегодня держись ровно, как подобает, — говорила себе я шёпотом. — Будь же гордой, не поддавайся, не смотри на него! Ты ведь благонравная дочь знатного рода, будущая жрица…
Но, стоило в сердце моём прошелестеть мысли о Тариэле, как вся собранность исчезла, ноги онемели, дыхание сорвалось, пальцы судорожно впились в полотно... Я будто воочию увидела любимое лицо в вечернем полумраке сада, затем снова представила его быстрые, ловкие движения с мечом; почти не дыша, шёпотом произнесла я чудное имя: «Тариэл...» — тут же внутри меня всё отозвалось, колени ослабели, задрожали, истома разлилась по жилам, и я без сил опустилась я на краешек ложа... Но, услышав чьи-то приближавшиеся шаги, я вздрогнула, поспешно накинув покрывало, и постаралась придать лицу спокойное выражение.
- Ну и соня же ты, госпожа Мелх-Азни! Пора тебе уже вставать. Нужно успеть подготовиться, — тихо проговорила осторожно вошедшая в комнату Хасса, приветливая и важная. — Как раз несу тебе утешение! Смотри, украшения твои лучше, чем новенькие, а проспишь, так и праздник пройдёт стороной!
Несла она мне браслеты, серьги и — наконец-таки! — туьйдаргиш, третьего дня отданные ловким рукам мастера Бехо. Умелец починил застёжки и даже вставил в середину алую капельку сердолика. По золотистым пластинам словно переливался луч — мастер клялся: княжна не будет знать огорчений, пока на ней его работа. Хасса сказала, что теперь мой нагрудник не уступит и украшениям самой Тушоли...
Я кивнула, едва скрывая смущение и растерянность, не решаясь поднять взгляд, и пошла за нею в маленькую купальню. Принесла Хасса также большой серебряный кувшин и кедровую кадку и тут же принялась наполнять особой смесью ванну, выложенную цветной мозаикой. Она растворила в воде благоуханные настои: были там мята, зверобой, ладанник, таволга, любисток и несколько ранних цветков из сада. В воздухе, под треск головешек в камине, клубился пряный пар — в нём витал аромат детства и чего-то ещё, пока неведомого...
Я молча встала над своей благовонной купелью. Комната наполнялась лёгким паром, смешанным с запахами горных трав и луговых цветов... Хасса удалилась, оставив меня наедине с собой, и я, стянув через голову ночную рубашку, погрузилась в ванну.
Я осторожно, с робкой тревогой искоса взглянула на своё тело, отражавшееся в воде. Какова же я?.. Пальцы невольно прошлись по коже, по плечам... Всё во мне было новым, хрупким, трепетным, как первый снег на вершинах гор — и я боялась дотронуться до себя, чтобы не растаять, не исчезнуть… Я старалась быть как можно тише, чтобы никто не услышал, как прерывисто я дышу. Вода обнимала меня, гладила, успокаивала, но внутри всё равно жгло, будто где-то между рёбрами прятался огонь, и даже вода не могла унять его.
Я покрылась лёгкими мурашками и закрыла глаза, пытаясь заглушить упрямый, не подчиняющийся моей воле внутренний голос, нашёптывающий мне всё то же запретное имя. В душе смешивались стыд, страх и восхищение перед новым, неведомым чувством, которое наполняло меня до краёв и заставляло сердце биться глухо и неровно... Я прижала ладони к лицу и вискам, чтобы остановить ту щемящую, тревожную сладость, что рождалась во мне с каждой тенью воспоминаний о его губах, поющих на закате, о малахитах его неуловимых, странных глаз, о его солнечном смехе, о прикосновении его руки... Вся я становилась натянутой тетивой, пульсирующей весенней зыбью...
Выйдя из воды, я завернулась в мягкую льняную простыню и села на скамеечку перед бронзовым зеркалом-солнцем, стараясь успокоить дыхание... Со стуком, топотом, восторженным визгом, тут же влетела Чегарди, как ветер с гор — маленькая, проворная, косички в беспорядке, а глаза, будто ежевичные ягоды, всё-то они видят, обо всём-то спрашивают:
- Сестрица! А тебе… не снилось ли сегодня что-нибудь волшебное, скажи?!
Я пробормотала нечто невразумительное и вспыхнула ярче огня в камине... Не дождавшись моего ответа, девочка неожиданно выбежала на балкон, и три кремово-перламутровых яйца перекочевали из голубиного гнезда в карман её передника — про запас. Там уже успели поселиться — и горсть лесных ягод, и кусочек подземного мела, и зачерствевший ломоть хлеба, и последний молочный зуб, выпавший ещё месяц назад! Накануне неутомимая Чегарди обходила, вместе с другими детьми, всё село, в каждом доме поздравляя хозяев с праздником. В ответ же на ребятишек сыпался из окон весёлый град из варёных яиц, яблок, орехов, круглых хлебцев в виде солнца и прочих лакомств... Всё это каким-то чудом умещалось в переднике у моей клятвенной сестрички!
- Ах, сестрица! Видела, на балконе у нас теперь настоящее, живое гнездо?! И удод залетел в гости — значит, и удача к нам придёт раньше, чем к остальным!.. Пора, сестрица, — прощебетала Чегарди, ласково коснувшись моей руки. — Праздник не станет ждать, пока ты налюбуешься своими снами!
Чегарди принялась за мои волосы. Она расчесала их до блеска, разделила на пряди и заплела две тугие косы. На затылке она оставила распущенными несколько прядей — как знак девичьей свободы, не скованной замужеством. Я неверная невеста Тамаша-ерды...
Затем девочка уселась на турьей шкуре, на краю моего ложа, поджав ноги и следя за каждым моим движением с той жадной внимательностью, с которой птенец наблюдает за полётом матери-птицы. Уголки её губ подрагивали от нетерпения, а глаза — две тёмные ежевичины — блестели предвкушением. Эта маленькая ласточка всегда чувствовала моё настроение, словно оно было написано у меня на лбу невидимыми для других знаками!
- Надо поспешить, чтобы всё было правильно, — заявила она с той мудрой непосредственностью, что иногда посещает детей, — чтобы Тушоли не забыла о тебе сегодня.
- А как же княжна Марха? — вовремя опомнилась я. — Разве ты не должна сейчас в первую очередь прислуживать ей? Вот хватится она тебя — а тебя и на месте нет; ещё влетит тебе, пожалуй…
Чегарди состроила потешную гримаску и залилась звонким смехом:
- О, сегодня она меня точно видеть не захочет, — я вчера уже и так слишком много увидела… там, на лестнице. Она придралась и прогнала меня ещё с вечера, а я и рада! Легла спать в общей комнате для служанок. Неужели княжна Марха станет пришивать отрезанный рукав на глазах у меня?! Ей как раз лишние свидетели сейчас не нужны.
Ритуал облачения начался с чура коч [3] — первого слоя моей одежды. Чегарди, со всей серьёзностью послушницы, подала мне эту тонкую рубаху из белого шёлка, приталенную так, что она обрисовывала фигуру, но не стесняла движений. Рукава, сужавшиеся к запястьям, были украшены едва заметной вышивкой — крохотными серебристыми звёздами, похожими на те, что мерцают над горами в безлунные ночи.
- Знаешь, как моя мама говорит? — вдруг спросила Чегарди, расправляя складки. — Нижнее платье должно прилегать к телу, как вторая кожа, чтобы ты чувствовала себя защищённой. Она-то уж знает в этом толк, ведь сама мне и сёстрам всю одежду шьёт!.. Сестрица… а я тоже буду такой же красивой, как ты? Скоро ли мне тоже позволят носить...
Она не договорила, но взгляд её скользнул к праздничному красному корсету, висевшему на деревянной перекладине в углу комнаты. Вот потешная маленькая женщина!
- Пусть тебе исполнится двенадцать, — сказала я, улыбаясь, — тогда придёт и твоё время испытать тяжесть красоты.
Чегарди вздохнула с той мучительной нетерпеливостью, которая свойственна только детям, застрявшим между миром игр и миром взрослых тайн. Она вскочила на ноги и, подбежав к не дававшему ей покоя корсету, провела пальцами по жёстким деревянным пластинам, вшитым в алый сафьян, словно хотела впитать через кожу саму суть этого предмета, отделявшего девочку от девушки.
- Вот, смотри, — сказала я, подойдя к ней и взяв за руку, — обхвати своё запястье.
Маленькие пальчики Чегарди не сомкнулись вокруг тонкой косточки её руки...
- Видишь, у тебя и пальцы ещё не сходятся. А когда сойдутся, получится ге [4] — это будет знаком, что пора надевать первый корсет. Таков закон красоты в горах.
- А у тебя — сходятся? — спросила она с вызовом в голосе.
Я молча обхватила своё запястье — указательный и большой пальцы легко сомкнулись, образуя кольцо.
- И давно? — допытывалась Чегарди.
- Уже четыре года, — ответила я, вспоминая то лето, когда нана и Седа впервые привели меня к Сатохе, старейшей из женщин Цайн-Пхьеды, чтобы та научила меня искусству сжимать своё тело до размеров мечты. — С того дня я могу считаться девушкой.
- А тебе… было больно? — шёпотом спросила малышка, рассматривая корсет с благоговейным страхом.
- Да, — честно ответила я, снимая источник своих мук с перекладины. — Но гораздо больнее было бы теперь остаться некрасивой в глазах… людей. В народе говорят: красота девушки измеряется её стройностью. Говорят, талия должна быть не толще завязки для ноговиц — вот такой, — я показала на тонкий шнурок, которым подвязывала чулки.
Чегарди распахнула глаза:
- Но это же невозможно! — воскликнула она.
- Ради истинной красоты нет невозможного, — сказала я с улыбкой, в которой таилась давняя боль. — Поможешь мне затянуть его, сестричка?
Девочка бережно, словно держала в руках священную реликвию, поднесла мне вышеупомянутый праздничный корсет из красного сафьяна. В отличие от повседневного корсета из жёлтой кожи, этот был украшен серебряными галунами, сверкавшими при каждом движении, и тонкими металлическими застёжками на груди.
- Смотри, учись, как правильно делать, самой потом пригодится, — сказала я, поворачиваясь к Чегарди спиной и поднимая руки. — Сначала надень корсет мне через голову, а потом зашнуруем его спереди.
Маленькие ручки Чегарди, привыкшие дома ко всякой работе — плетению корзин, пряже, вышивке, — были на удивление сильными и ловкими. Она поднялась на цыпочки и осторожно опустила сафьяновое облачение мне на плечи... Жёсткая конструкция охватила мой торс от плеч до бёдер, словно доспехи. Я опустила руки, чувствуя, как две широкие деревянные пластины впереди прижимают мою грудь, сглаживая очертания, а третья пластина сзади выпрямляет позвоночник, не позволяя сутулиться.
- Теперь — шнуровка, — сказала я, поворачиваясь к девочке лицом.
Чегарди взяла длинный кожаный шнур — красный, как осенний лист, и прочный, как конская узда — и начала продевать его через серебряные петли на передней части корсета, от низа к верху, крест-накрест...
- Затягивай туже, — попросила я, когда она добралась до середины. — Не бойся причинить мне боль.
С каждым движением Чегарди корсет стискивал меня всё сильнее, вытесняя воздух из лёгких, прижимая рёбра к позвоночнику. Это была привычная боль — та, что сопровождала меня с начала отрочества, с того дня, когда Сатоха впервые затянула на мне первый корсет из телячьей кожи. Я вспомнила, как Седа однажды обронила, что объём талии настоящей красавицы должен равняться двум объёмам шеи, а объём шеи, в свою очередь, — двум обхватам запястья. По этим меркам и шьётся корсет, который девушке предстоит носить, не снимая, до первой брачной ночи... а жрице – до посвящения в сан. Я невеста Тамаша-ерды, избравшего меня...
- Ещё туже, — прошептала я, когда Чегарди замешкалась. — Представь, что ты стягиваешь не меня, а тейнак из ткани.
Девочка послушно тянула шнур, вложив в движение все свои небольшие силы... Я закрыла глаза, привыкая к сжатию. Вдох стал коротким и поверхностным, но лёгкая слабость в голове только добавляла ощущения нереальности происходящего — словно я медленно превращалась из человека из плоти и крови в сказочное создание, сотканное из воздуха и мечты...
- Сестрица, — вдруг спросила Чегарди, замерев со шнуром в руках, — а правда, что корсет будет мешать дышать и есть?!
- Правда, — кивнула я. — Но красота стоит этой жертвы. Ведь мы — дочери гор, и тела наши должны быть такими же стройными и гордыми, как священные сосны.
Я не стану рассказывать ей, как в первые месяцы плакала от боли по ночам и не могла насытиться, потому что желудок, сдавленный жёсткой конструкцией, не вмещал больше нескольких ложек пищи. Не расскажу и о том, как Седа заставляла меня всё лето есть один сухой лаваш и пить только родниковую воду, чтобы избежать даже малейшей полноты, способной испортить линию талии… К чему заранее пугать ягнёнка прежде дня жертвоприношения?! Пусть пока радуется жизни. Ей и без меня придётся узнать всё это, когда пробьёт её час...
- Последний рывок, — сказала я, опираясь о стену, чтобы удержать равновесие. — Тяни сильнее!
Чегарди рванула шнур, и я почувствовала, как последние краешки пространства между деревянными пластинами исчезли. Корсет обхватил меня, и я осторожно выпрямилась, ощущая, как он держит моё тело в идеальном положении — спина прямая, как стрела, плечи развёрнуты, живот втянут…
- Завяжи теперь шнур узлом и спрячь концы внутрь, чтобы они не выбивались из-под платья, — сказала я. Чегарди послушно выполнила указание.
Когда всё было готово, я подошла к небольшому бронзовому зеркалу, лежавшему на столике, и посмотрела на своё отражение. Красный сафьян корсета красиво контрастировал с белизной нижней рубахи. Серебряные галуны ловили свет, льющийся от светильника, отражая его тысячей маленьких вспышек. Но главным было другое — фигура, заключённая в жёсткую оболочку корсета, обретала те совершенные очертания, которые так ценились в народе: осиная талия, которую можно было обхватить двумя ладонями, и прямая спина, придававшая достоинство осанке.
- Ты прекрасна, — выдохнула Чегарди, глядя на меня с восхищением. — Когда-нибудь и я стану такой же?
Я улыбнулась, не выдавая боли, которую мог причинить глубокий вдох. Красота требует от девушки стойкости, и я научилась ей с двенадцати лет. Корсет стал моей защитой от собственной плоти, моей темницей и моей свободой — ибо лишь в нём могла я быть такой, какой все хотели меня видеть.
- Давай наденем т1ера коч [5], — сказала я, переведя дух. — Праздник Тушоли вот-вот начнётся, а мне нельзя опоздать.
- Да, пора наконец примерить подарок княжны Седы! — отозвалась Чегарди с заговорщическим видом, указывая на сундук в углу комнаты. — Я вчера насмотреться не могла на него. Ты непременно должна именно в нём появиться перед богиней!
Чегарди медленно откинула крышку сундука, и мы обе дружно охнули, снова любуясь платьем, которое лежало внутри. Белое, как первый снег на горных вершинах, с тонкими золотыми символами, вышитыми по подолу и вороту: спиралями жизни, ромбами плодородия и крестами четырёх ветров...
- Белое и золотое — цвета самого солнца, — прошептала я, боясь прикоснуться к ткани, словно она могла растаять под моими пальцами. — Цвета чистоты, святости и благородства!
Чегарди осторожно вынула одежды из сундука, и свет масляного светильника заиграл на золотых нитях вышивки. Это было распашное одеяние из плотного белого шёлка с золотистым отливом. Чегарди помогла мне просунуть руки в широкие откидные рукава, а потом с удивительной для ребёнка сноровкой принялась прикреплять туьйдаргиш.
Эти нагрудники, доставшиеся мне от Тийны в том же году, что и корсет, были настоящим сокровищем. С каждой стороны разреза на груди Чегарди прикрепила мне по восемь рядов лучистых застёжек. Они ниспадали от воротника до самого пояса, образуя сверкающую солнечную реку... Маленькие розетки из позолоченного серебра чередовались с бирюзой и горным хрусталём.
- Смотри, как они ловят свет! — шептала Чегарди, поворачивая меня к светильнику. — Вот я думаю… в день Тушоли туьйдаргиш отражают взгляд самой богини. Кому она улыбнётся — тот будет счастлив весь год.
Я прикоснулась к застёжкам — они были тёплыми, словно впитывали жар моих пальцев. Некоторые из них имели форму изогнутых крыльев, напоминающих птиц в полёте, другие были — словно распустившиеся бутоны диких роз. Каждая пара была соединена цепочками такой тонкой работы, что они казались сотканными из лунного света... Я застегнула туьйдаргиш — и почувствовала, будто вернулась к себе, но лишь отчасти. Всё равно внутри горело, и я знала: это уже не приворот, не сглаз, — нечто другое, новое, ещё более страшное и прекрасное.
- А теперь — полшу [6], — Чегарди достала из сундука полупрозрачную накидку. Это лёгкое одеяние с глубоким вырезом на груди, доходящим до самого пояса, предназначалось для того, чтобы туьйдаргиш были хорошо видны. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё просвечивало основное платье, создавая впечатление тумана, окутывающего горную вершину.
- Поверни руки, — скомандовала Чегарди, помогая мне расправить широкие рукава третьего платья. — Котам, моя старшая сестра, говорит, что во время ловдзарга рукава должны взлетать, как крылья орлицы. И тогда Тушоли тебя благословит.
Затем настал черёд пояса. Позолоченный тоьхкар, усыпанный мелкими зелёными камнями, был тяжёлым, но подчёркивал талию, придавая осанке особую горделивость. Чегарди обернула его вокруг меня и застегнула сложной пряжкой в виде двух сплетённых лилий.
- К поясу ещё полагается сумочка, — сказала она, прикрепляя небольшой мешочек, расшитый бисером в форме ромбов и треугольников.
Я склонилась над маленьким бронзовым зеркалом, лежавшим на столике, и едва узнала себя. Белые одежды превратили меня в видение, в воплощение снежных вершин и солнечного света. Золотистые туьйдаргиш сияли при каждом вдохе, а такая же золотая вышивка на рукавах и подоле казалась раскалённой внутренним пламенем.
Чегарди застегнула на моём запястье браслет из крашеного стекла и принялась греть мои холодные руки своими горячими ладошками, а я ещё раз взглянула на своё отражение. Корсет сделал своё дело — он превращал меня из обычной девушки в воплощение идеала, в живую статую, созданную по канонам горской красоты. И, пусть каждый вдох давался с трудом, пусть сдавленное сердце колотилось быстрее обычного — я была готова принимать эту боль ради взгляда, которым посмотрит на меня сегодня Тариэл, увидев в долине праздника...
Ведь красота — единственное оружие, которое боги разрешают носить женщине. И, будь что будет, но сегодня я воспользуюсь этим оружием в полную силу! Ведь сегодня – последний день моей радости! Потом моя радость уедет в Шедалу, и мы больше не встретимся… до моего посвящения в сан.
- А теперь – шапочку, — с трепетом произнесла Чегарди, доставая из отдельного свёртка маленький головной убор.
Шапочка, простёганная белыми и золотыми нитями, была настоящим произведением искусства. По основе из плотного шёлка шли узоры из белого бисера, образуя спирали и зигзаги — древние символы солнца. В центре лба поблёскивала пластинка из перламутра, похожая на третий глаз, а по краям были вышиты защитные знаки из чиллантай [7], придающие узорам объём и особый мерцающий блеск.
- Эти узоры оберегают от дурного глаза, — поясняла я, пока Чегарди бережно надевала шапочку мне на голову. — Видишь вот эти спирали? Они закручены против солнца, чтобы злые духи запутались и не могли найти дорогу к душе.
Последним штрихом стала обувь — сапожки из белого сафьяна, расшитые золотыми нитями. Их подошва, хоть и мягкая, позволит ощущать землю под ногами во время хоровода в честь богини.
Когда всё было готово, Чегарди отступила на несколько шагов, оглядывая меня с головы до ног. Лицо её озарилось улыбкой.
- Ты красива сегодня, как сама Тушоли, сестрица, — прошептала она. — Когда ты появишься на празднике, все юноши потеряют головы, а Жаворонок... — она запнулась, заметив, как вспыхнули мои щёки, — он будет смотреть на тебя одну, даже если рядом будут стоять все красавицы Мелхисты!
Забавная её болтовня разбавляла моё тревожное томление:
- Послушай, а ведь раньше, тогда, до праздника, у тебя ещё не было веснушек?!
Вот так новость! Я нахмурилась, но всё же заставила себя улыбнуться девочке в ответ. И она взяла меня за руку, чтобы вывести из комнаты — в мир, где ждало меня моё предназначение — ах, быть может, ждал и Жаворонок...
* * *
Мы спускаемся по лестнице, и кажется, будто стены дышат вместе со мной, будто весь дом наполнен этим огнём, этим ожиданием, этой нежностью… Я выхожу из башни следом за Чегарди и поднимаю глаза к небу. Звёзды начинают уже бледнеть — приближается рассвет. Где-то на востоке, за горами, солнце готовится начать свой путь по небосводу... А вместе с ним готовится пробудиться и Тушоли, чтобы благословить наш народ ещё на один год жизни, плодородия и процветания.
Княжеское семейство постепенно собирается во дворе: отец — седлает вороного коня, Леча — карего. Слуги — в праздничных одеждах, с улыбками, женщины разодеты, в ярких платьях и платках. Здесь, в суматохе, в шуме шагов, в ржании лошадей — Чегарди уже щебечет, болтает наперебой с Мархой, а та, закутанная шалью едва ли не по пояс, ехидно подкалывает её:
- Ты, Чегарди, говорят, теперь через Мошу нам чуть ли не родня? Надо же, — с тех пор как наш Маккхал сестру твою похитил — сразу честь ваша поднялась!
Леча, не в силах удержать смех, добавляет:
- Главное, учти, я сам ему помогал! Вах, долго ещё будет нам что вспомнить! Да уж, Моша такой строптивой была в том году на ловдзарге!.. Красотка, — лучше самой невесты смотрелась в новом платье…
- А ты-то, Марха, отчего же не в обновке? — спохватывается вдруг нана. — Что это с тобою сегодня?
- Не нужны мне никакие обновки, — пусть достаются тем, кто нужнее, — Марха отступает назад, поджимая губы. В глазах её пляшут непокорные искорки.
Марха всё в том же платье, что и вчера, огромная шаль почти целиком скрыла её всю (заодно и неловко пришитый рукав, — хоть не княжеское дело штопать по ночам, но Седа, как всегда, была неумолима!)
А в воротах... ах, вот же и он! — как из-под земли, вырастает Жаворонок, вместе со своим белым конём: высокий, сияющий, нарядный, как весенняя мечта. Сегодня он в новой, зелёной, подаренной ему Лечей черкеске, рукава белой рубашки вышиты серебряной нитью, — весь чистый, как утренний горный снег.
Жаворонок… Серебряный…
Душа моя тает, я становлюсь тонкой, как камышинка... и вдруг задумываюсь: а хороша ли я собой — вот, например, как эта Моша?.. Как бы угадать мысли Тариэла обо мне?!
Но вот к нам приближается Хасса, бережно, с благоговением неся в руках пандури. Её сегодня не узнать. Она в своём лучшем платье, тёмно-зелёном, с вышитым золотистой нитью узором по вороту и рукавам; чёрные с проседью волосы заплетены в тугую косу и убраны в чухту [8]. Вечерами в замке, когда Тариэл играл для нас у очага, Хасса стояла за порогом, не смея войти в комнату и ловя каждый звук. Когда он пел о далёких скалах, об орлах, парящих над ущельями, о синеглазой деве, — у Хассы по спине пробегала дрожь, а на глаза наворачивались слёзы, хотя она и не понимала и половины слов на его наречии. Теперь же, держа в руках его пандури, она словно прикасалась к источнику волшебства...
- О, пандури! — воскликнул пховец с тем особенным акцентом, что делал его речь похожей на песню. — Ты принесла его!
- Ты же оставил его вчера в саду под сливой, Жаворонок, — ответила Хасса, опустив глаза и протягивая ему инструмент. — Я подумала — оно ведь непременно понадобится тебе сегодня на празднике!
- Спасибо тебе, Хасса, — произнёс Тариэл, бережно принимая пандури из её рук. — Доброта твоя не останется без ответа.
Он провёл рукой по струнам, и они отозвались тихим звоном, словно приветствуя своего хозяина... Но в глубине зелёных глаз с прямым, открытым взглядом таилась какая-то печаль, словно тень, промелькнувшая в солнечный день.
- Твои песни радуют всех, кто их слышит, Жаворонок, — сказала Хасса. — Вчера, когда ты пел, даже птицы замолкали, чтобы послушать тебя!
- Не все песни рождаются от радости, Хасса, — тихо проговорил Тариэл. — Иногда самые красивые мелодии приходят из глубины печали. Но... — тут он тряхнул головой, словно отгоняя грустные мысли, — сегодня праздник, и я буду петь весёлые песни, обещаю!
Хасса кланяется и поворачивается, чтобы уйти, но вдруг замирает — Тариэл ещё раз дотрагивается до струн, и на этот раз они звучат более звонко, почти радостно. Это не песня ещё — просто наигрыш. Жаворонок пробует, настраивает свой инструмент…
- Мелх-Азни, ай, какие веснушки у тебя! — вдруг пронзительно верещит Чегарди. — На носу, на щеках — ты прямо как маленький рябчик!
Кто только дёргает её за язык?! — разумеется, все тут же оборачиваются ко мне, смеясь, а громче всех — Марха. Хасса уходит, у неё сами собой расползаются плутовские ямочки на щеках... Я поспешно прикрываю лицо краем платка...
Ах, лучше бы земля разверзлась у меня под ногами! Вот бы не видеть никого, хоть бы забыл обо мне весь мир! Я была бы рада раствориться сейчас, исчезнуть, стать пылью дорожной...
Тариэл тоже оглядывается, подходит совсем близко ко мне, с тёплой улыбкой, непонятной — то ли лукавой, то ли нежной. Взгляд пховца случаен, но слишком долог, чтобы казаться простым:
- Эти веснушки на твоём лице… будто метки от солнца. Они к счастью, — тихо бросает он, — иначе и быть не могло.
- Такое от радости наутро случается, если хорошее что-то снилось! — хохочет Леча.
Я отчаянно заливаюсь краской...
Тариэл поддразнивает, с полупоклоном:
- Когда у девушки веснушки на лице — солнце рождается на её щеках. Не сама ли весна тебя поцеловала?!
Я робко улыбаюсь, спешу отойти от него, но ноги предательски заплетаются... Вот в этот ранний час, когда тени Тушоли ещё лежат на земле, а в небе парят голуби, и начинается моя новая жизнь, где даже веснушки становятся не упрёком — первой печатью любви на тонкой коже.
Мы с Тариэлом стоим напротив друг друга, не в силах оторвать взгляда, и воздух между нами, кажется, звенит от невыносимой сладкой муки... Я опускаю глаза, не в силах больше скрыть ни румянец, ни радость, ни дрожь. Сердце бешено колотится. Пытаюсь отдалиться от него, затаиться в себе — но этот трепет остаётся жить в мельчайших моих жестах...
Внезапно во дворе замка раздаётся стук копыт и звонкие голоса приезжих. Я оборачиваюсь на звук и вижу, как к воротам замка подъезжают всадники на разгорячённых конях, покрытых пеной от быстрой езды. Впереди, на гнедом скакуне, сидит широкоплечий молодой человек с нагайкой в руке. Рядом с ним, на каурой кобыле с тонкими ногами, едет юная женщина в бордовом платье, до глаз закутанная белым шёлковым платком...
- Маккхал приехал! — в восторге кричит Чегарди. — Это Моша с ним! Моя сестра!
Легки же оба на помине! Чегарди вспугнутой птицей полетела им навстречу, её маленькие ножки застучали по сланцевым плиткам двора... Лицо Лечи осветилось той особой улыбкой, которую он приберегал только для самых близких друзей и родичей.
- Эй! Маккхал, дикий хищник горных ущелий! — крикнул он, раскинув руки. — Неужто тебя выпустила из объятий молодая жена?
Всадник легко соскочил с коня и бросился навстречу Лече. Они сшиблись, как два годовалых барана в схватке, обнялись так крепко, что, казалось, у обоих затрещали рёбра, и расхохотались с той безудержной радостью, которая бывает только у кровных родичей-ровесников, давно не видевших друг друга.
- А ты, Леча, всё такой же наглец! — воскликнул Маккхал, отступая на шаг и оглядывая двоюродного брата с головы до ног. — Я смотрю, домашняя жизнь тебя не портит — всё так же дерзок на язык.
Леча усмехнулся, хлопнув его по плечу:
- Зато ты, волк, гляжу, совсем приручился за год. Где твой прежний огонь, Маккхал? Разве Моша вытряхнула его из тебя вместе с разумом?
Они снова расхохотались, как жеребцы, почуявшие весенний ветер. В этот момент к нам подошла Моша, спешившаяся с помощью Дуя. Она развязала платок, открывая лицо — тонкое, с высокими скулами и карими глазами, опушёнными густыми ресницами, такими же большими, как у Чегарди, — но более взрослое. В ней чувствовались природная грация и спокойная сила.
- Приветствую тебя, Леча-хьевди, — произнесла она, склоняя голову в традиционном приветствии. — Благодарю за приют в день праздника.
Леча ответил на приветствие жены брата с подчёркнутой церемонностью, которая шла вразрез с его обычной непосредственностью:
- Добро пожаловать, Моша. Наш дом — твой дом, ты же знаешь.
В этот момент Чегарди, не выдержав, с восторженным криком бросилась к сестре и повисла у неё на шее. Моша подхватила её с той лёгкостью, которая выдавала в ней девушку, привыкшую к физическому труду, и закружила, смеясь:
- Сестрёнка моя маленькая! — воскликнула она. — Как же ты выросла за эту зиму! Скоро совсем невестой станешь!
Чегарди залилась счастливым смехом, обнимая сестру за шею и болтая ногами в воздухе:
- Я так скучала по тебе, Моша! Расскажи, как тебе живётся в Терттие? Маккхал хорошо к тебе относится? Если нет, я его накажу!
Все рассмеялись, глядя на воинственный вид маленькой девочки, готовой защищать сестру от горца ростом почти в три аьрша [9]. Маккхал шутливо поднял руки, словно сдаваясь в плен:
- Предаюсь на милость грозного птенца… Клянусь, я берегу твою сестру как зеницу ока! Спроси у неё сама, если мне не веришь.
Моша улыбнулась, опуская Чегарди на землю, но не отпуская её руки:
- Это правда, сестрёнка. У меня хороший муж, я счастлива в его доме!
Марха оглянулась на Тийну с Седой, и пухлые губы её изогнулись в улыбке, не коснувшейся глаз:
- Какая радость — видеть тебя, Маккхал! — проговорила она, делая лёгкий поклон. — А, и ты тут, Моша... Я тебя не сразу заметила. Надеюсь, жизнь в Терттие не слишком скучна для дочери каменотёса?
Я заметила, как напряглась при этих словах спина Моши, но она ответила спокойно, с достоинством, которого не ожидали от девушки её положения:
- В Терттие я княгиня, Марха. А в доме моего отца-каменотёса я была княжной, потому что отец любил меня.
Леча едва заметно кивнул, одобряя её ответ, Марха побледнела и закусила губу, а Тийна подошла ближе и взяла Мошу за руку:
- Добро пожаловать, дитя моё, — сказала она тепло. — Твоё место у нашего очага уже тебя ждёт.
Тийна сама, прежде чем стать женой Олхудзура, была дочерью простого охотника из Моцары и лучше других понимала положение Моши и то давление, которое оказывало на девушку её новое положение.
- Помнишь, — вдруг громко рассмеялся Маккхал, обращаясь к Лече, — как мы её выкрали с ловдзарга у того ювелира, Бехо, когда он женил своего сына на Петамат?!
Леча ответил таким же раскатистым смехом:
- Ещё бы не помнить! Мы с Тархом чуть шеи себе не свернули, когда перелезали с добычей через плетень! А потом ещё пришлось удирать от погони через весь лес!
- Весёлый в тот раз ловдзарг вышел, — согласилась Моша, а в глазах её мелькнули смешинки. — Мне понравилось. Не каждый ведь день скачешь галопом на чужой лошади, пока хозяин пытается догнать её пешком!
Маккхал запрокинул голову и расхохотался:
- Вот так она меня и приручила, представляешь? Не успел украсть — сам оказался в плену!
Леча хлопнул его по плечу:
- Так всегда и бывает, брат! Думаешь, что охотник, а сам оказываешься добычей!
Они продолжали обмениваться шутками и воспоминаниями, пока слуги разгружали вьюки с подарками, которые гости привезли нам к празднику. Я заметила, как Моша достала из седельной сумки небольшой свёрток и передала его Чегарди:
- Это тебе, сестрёнка! Откроешь, когда будешь одна.
Чегарди прижала к груди свёрток с благоговением, словно там был священный талисман, немедленно убежала, чтобы спрятать подарок сестры в надёжном месте, но вскоре вернулась с загадочным и победоносным видом. В глазах её сияла такая чистая радость, что я невольно улыбнулась. Чегарди сделала мне таинственный знак и принялась вертеться вокруг сестры...
Марха, видя, что всеобщее внимание почему-то сосредоточено не на ней, поджала губы и повернулась к замку:
- Может быть, нашим гостям стоит отдохнуть с дороги?.. Моша, надеюсь, ты теперь хоть немного знаешь, как вести себя в доме князя?! — Пойдём, я покажу тебе комнату, где ты будешь жить.
Прежде чем Моша успела ответить, прозвучал ответ Лечи:
- Моша будет жить на втором этаже, рядом с Мелх-Азни!
А тут и тяжёлая рука самого князя легла на плечо дочери:
- А тебе, Марха, лучше бы за своим поведением последить! Тем более, сегодня — день Тушоли, а богиня не любит тех, кто в её праздник сеет раздор.
Марха вспыхнула, но не посмела перечить отцу и брату, особенно если речь шла о божественном. Она потупилась и молча скрылась из виду, шурша шёлком своих одежд.
Маккхал подмигнул Лече:
- Я вижу, ты умеешь утихомиривать бурю одним словом, брат!
Леча улыбнулся, но в глазах его мелькнула тревога:
- Иной раз лучше быть громоотводом, чем позволить молнии ударить в сухое дерево...
Я поняла, что он имел в виду. Марха была как сухое дерево — гордая, несгибаемая, но внутри пустая. Одна искра отцовского гнева могла превратить её в пепел, а Леча старался уберечь сестру от такой судьбы.
Нана подходит к Моше и берёт её за руку:
- Поедем сейчас вместе с нами в долину Узум-меттиг на праздник! Говорят, в этом году он будет особенно красивым.
Моша благодарно улыбается княгине, удаляясь вместе с нею и Седой, и я улавливаю взгляд Лечи вслед им — с нежностью и гордостью. Они с Маккхалом остаются во дворе, продолжая шутливую перепалку, снова превращаясь в тех мальчишек, какими были до того, как кхуллам и взрослые обязанности разделили их пути. Я смотрю на них и думаю: как странно устроен этот мир, где кровь и происхождение могут одновременно соединять и разделять людей, где любовь то преодолевает все преграды, то разбивается о них, как волна о скалы...
За воротами — и древний мир, и новый день, и будто все птицы небесные кружат над теми веснушками, что выдали меня и запечатлели рассвет Тушоли в моём сердце. И каждый следующий шаг мой дальше — прикосновение к чуду: я смеюсь и плачу, корю себя и дрожу, боюсь и мечтаю, и всё существо моё предчувствует — сегодня весь день душа моя и тело будут гореть, как первое утро мира, под взглядом любимого…
Но прежде светской части праздника я должна прибыть к святилищу, где ждёт уже наставник, чтобы мне вместе с ним первой воспеть восход солнца. Чегарди, заглаживая вчерашнюю шалость, с самого утра напросилась туда же со мной. Олхудзур с Лечей и прочими мужчинами вскоре седлают коней и исчезают за поворотом. Тийна с дочерьми и Мошей садятся в одну арбу, новую, украшенную цветами и цветными лентами; мы с Чегарди — на другую, старую, разбитую, что не ускользнуло от внимания Мархи, и та чрезвычайно этим довольна. Поблёскивая хитрыми весёлыми глазами, сестра кивает мне и делает выразительные знаки... Арба наша трясётся, скрипит напевно, точно поёт под тяжестью праздника, на сердце же моём — ночь трепещет.
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Ойла ца еш динарг — г1айг1а йоцуш ца дирзина (чеч. посл.) — «Необдуманное действие не кончается без беды.»
[2] Тушоли ц1ай (чеч.) — «праздник Тушоли». Есть свидетельства, что этот праздник отмечался майстинцами в верховьях Чанты-Аргуна даже до 1936 г.
[3] чура коч (чеч.) — нижнее платье
[4] ге — старинная чеченская единица измерения, равная расстоянию между большим и указательным пальцами
[5] т1ера коч (чеч.) – верхнее платье
[6] полшу (чеч.) – третье платье
[7] чиллантай (чеч.) — шелковичный кокон
[8] В Чечне непосредственно на волосы надевалась чухта, являющаяся частью многослойного головного убора - мешочек с незашитыми концами, надевавшийся на волосы, в него убирались косы. Головное покрывало или большой платок накидывались поверх чухты. Чухту начинали носить ещё с 5-6 летнего возраста; девочки носили её без покрывала. Для изготовления чухты использовались самые разные ткани. Чухты в виде накосных мешочков шили из тканей тёмных расцветок, обычно хлопчатобумажных или полушёлковых (ластик, сатин, атлас), их украшали нашивными серебряными цепочками, монетами, фигурными подвесками.
[9] Аьрша - в старинной чеченской системе мер длины 1 аьрша (аршин) ≈ 71-72 см (расстояние от плечевого сустава до кончиков пальцев вытянутой руки). В таком случае, рост Маккхала (допустим, 2,8 аьрша) составлял бы почти 2 метра (200 см).
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aKobe5tyxwcn4Mk4
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aTWDGEZM0A8D-lB-