Воскресным утром 30 октября 1776 года суздальский воевода примчался на квартиру к незнакомому столичному гостю с такой прытью, будто за ним гналась вся нечистая сила.
Просто час назад какой-то унтер-офицер сообщил, что из Москвы прибыл секретарь. По какому делу — не уточнил. Но воеводе хватило и этого.
— Не имеет ли ваше благородие нужды в деньгах? — выпалил он, едва переведя дух. — Хоть до тысячи рублей могу выдать!
Сергей Федоров вежливо отказался. А про себя подумал, ну, батенька, спалился ты раньше времени.
Нервничал воевода не зря. Из местного Спасо-Евфимиева монастыря удрал отставной капрал Яков Леонтович, один из тех, кого власти называли "безумными колодниками".
Побег всполошил Петербург, ведь из монастырской "больницы" сбегать было не принято. Теперь разбираться приехал человек из Тайной экспедиции, того самого ведомства, которым тридцать лет заправлял Степан Шешковский, прозванный современниками "домашним палачом Екатерины".
Воевода явно что-то знал о местных порядках. Вот только он еще не догадывался, что столичный чиновник уже успел провести разведку боем.
Богомолец с секретной миссией
Федоров работал в Тайной экспедиции с 1747 года, и за почти тридцать лет службы насмотрелся на всякое. Его начальник Шешковский славился умением вытягивать правду даже из самых упрямых. Недаром Екатерина писала, что у того "особливый дар производить следственные дела".
У такого мастера Федоров учился ремеслу. И теперь применил все навыки.
Прибыв в Суздаль, секретарь первым делом отправился в монастырь к обедне. Прикинулся простым паломником и начал невзначай расспрашивать монахов: есть ли тут больница, кто в ней лежит, можно ли подавать милостыню? Никто не заподозрил подвоха.
Во время службы приметил двух арестантов — бороды выбриты, одежда приличная. Один из них, капитан Рагозин, узнал в Федорове секретаря Тайной экспедиции и кинулся просить об освобождении.
Федоров отшутился: мол, от дел отошел, ничем помочь не могу. Но мысленно отметил: капитан свободно ходит в церковь, охраны толком нет.
После службы проследил, как арестантов уводят обратно. Конвой — один солдат, старый и слабый. За решеткой — двадцать пять человек.
Опытным глазом оценил: система никуда не годится, удивительно, что сбежал только один.
И лишь после этой рекогносцировки нанес визит настоятелю. Сначала представился посторонним именем, попросил принять для благословения. Четверть часа болтал о том о сем. И только потом достал официальные бумаги.
Архимандрит Соломон распечатал письмо, прочел дважды и, как записал Федоров, "очень орабел и в лице переменялся". Прямо как городничий из гоголевского "Ревизора", только без комедийного преувеличения.
— Не касательно ль чего до меня? — спросил настоятель дрожащим голосом.
Федоров успокоил. Пока.
Жара, палаши и пустые щи
Двадцать пять человек в двух палатах, не скованные — это плюс. Минус в том, что помещения натоплены так, "что человеку почти в них быть не можно". Зачем морить безумцев духотой, Федоров не понял. Может, думали, что жара поможет "исправить разум"?
Но главный сюрприз ждал при входе в первую палату. На стенах висели караульные палаши. Федоров немедленно велел снять. Буйные сумасшедшие в одной комнате с саблями — что могло пойти не так?
Меню заведения тоже не радовало. На обед — хлеб, пустые щи и квас. По праздникам добавляли рыбу или мясо, но это случалось нечасто. Содержание — девять рублей в месяц на человека.
Шешковский получал жалование восемьсот рублей в год. То есть на одного безумца тратили чуть больше процента от зарплаты главного следователя империи.
С одеждой дела обстояли еще хуже. Драгун Никанор Рагозин, который сидел здесь с 1759 года (семнадцать лет!) имел шубу, одну рубашку и войлок вместо постели. Из обуви "одни туфлишки". Фурьеру Саве Петрову не повезло совсем: "ни туфлей, ни лаптей ничего нет". Ходил босиком. Кому-то родня присылала вещи, остальные донашивали тряпье до дыр.
Охрана менялась раз в неделю, но караульные попадались "старые и слабые". По их недосмотру двое арестантов раздобыли бумагу и написали какие-то тексты, которые Федоров описал как "наполненные сущим вздором, скверностию и мерзостию". Опусы конфисковали и отправили в Петербург.
Когда "сумасбродные" буянили и дрались, их били палками. "Другой строгости нет", уточнил Федоров. То есть палки это, видите ли, не строгость, а так, педагогический прием.
Буйных держали вместе со спокойными. Федоров справедливо заметил, что первые заражают вторых своим безумием. Надо разделить. Элементарная логика, казалось бы.
"Под рукою" про архимандрита
Федоров выполнил и второе задание — разведал про настоятеля. Вывод получился убийственный:
Соломон "скорее к жизни и поведению склонен светской и подгуливает, нежели к монашеской". Для XVIII века формулировка деликатная, но смысл ясен: мужик пил и вел себя неподобающе монаху.
Реакция последовала через полгода с лишним.
Генерал-прокурор Вяземский, служивший на этом посту двадцать девять лет и славившийся неподкупностью, написал указ. 31 августа 1777 года вышла резолюция:
буйных и спокойных разделить, палками не бить, содержание поднять до ста пятидесяти рублей в год. Архимандрита Соломона сплавили в Можайск, на его место прислали Гервасия.
В письме Вяземского монастырь противопоставлялся тюрьме. Это не наказание, утверждала власть, а милосердие, место, где должны "приводить в совершенной разум". Идеи Просвещения врывались в русскую действительность примерно так же стремительно, как воевода к Федорову с взяткой.
Новый архимандрит исправно рапортовал, величая генерал-прокурора "патроном". В 1781-м пожаловался на Владимирскую казенную палату — требовали вести бухгалтерию в шнурованной книге! Вяземский его осадил: ревизия никому обиды не делает, честному человеку бояться нечего.
Число арестантов колебалось: двадцать восемь, двадцать два, двадцать, восемнадцать. К 1795 году постройки обветшали, крыша протекала. Денег на ремонт не давали.
А к началу XIX века монастырь окончательно превратился из "больницы для безумных" в настоящую тюрьму. Туда стали сажать политически неблагонадежных, сектантов, священников-пьяниц. В 1820-х снова появились цепи, которые Екатерина пыталась упразднить.
Федоров проделал блестящую шпионскую операцию. Екатерина издала правильные указы. Архимандрита-пьяницу убрали.
И что? Система оказалась сильнее.
Вот такая история о том, как работали реформы в России. Точнее, как не работали. Система сожрала благие начинания целиком. Спасо-Евфимиев монастырь, задуманный как гуманный проект екатерининской эпохи, закончил цепями и политзаключенными.
Впрочем, справедливости ради: без таких ревизоров не было бы даже попыток что-то изменить. Архимандрит Соломон как минимум перестал бить колодников палками. Капитан Рагозин получил возможность покупать еду. Француз Бардий прожил в монастыре еще пятнадцать лет в относительном комфорте, судя по тому, что успел обзавестись новыми рубашками.
Это, конечно, немного. Но в России XVIII века уже что-то.