Немая

- Мам, кто это?

- Ты про кого? – Ульяна Дмитриевна подняла глаза на дочь.

- Да вон, старуха пошла. Я у окна стояла, а она мимо проходила. Так взглянула, что меня всю жаром обдало, - Лариса снова посмотрела за окно, провожая взглядом старушку в теплом зимнем пуховике серого цвета.

Ульяна Дмитриевна встала из-за стола, за которым она проверяла школьные тетради и тоже выглянула за окно из-за плеча дочери.

На дороге уже никого не было.

- Нет там никого, показалось тебе. Дождь за окном стеной, вот и померещилось.

- Да нет же, я точно видела. Среднего, а может даже и высокого роста такая, в пуховике серого цвета. Мне еще показалось, что прихрамывает она, - Лариса опять посмотрела за окно, пытаясь разглядеть, что там делается в конце дороги, - и палка еще, палка у нее в руке была, я вспомнила.

- Прихрамывала, говоришь?

Ульяна Дмитриевна уже вернулась за стол. Ей хотелось закончить поскорее проверку домашних работ своих третьеклашек и заняться приготовлением ужина.

- Так это, наверное, Евдоха, Евдокия Карпова. Только какая же она старуха, она мне ровесница. Когда-то даже играли тут вместе, у нас на задворках. Правда, она и тогда уже хромая была. .

- А почему я ее не знаю. Что-то не слышала ничего о женщине с таким редким именем.

- О, это длинная история. Потом расскажу. Мне с тетрадями закончить надо. Отец с работы скоро придет, ужин не готов еще.

- Как не готов? Я все сварила, вон на плитке стоит. И борща наварила, и картошку с курочкой нажарила. Салат сделаем и все.

- Ты чего молчишь, я тороплюсь тут, а оказывается все готово, - весело выдохнула Ульяна Дмитриевна, придвигая к себе очередную тетрадь.

- Так вы на работе, а я дома. Чего еще в отпуске, в деревне, да поздней осенью делать. Думала, картошку хоть помогу перебрать, а вы и ее уже в погреб спустили.

Лариса вновь повернулась к окну, зябко передернула плечами и застыла, разглядывая как тяжелые холодные капли осеннего дождя собираются в ручейки и скатываются по оконному стеклу. Ей казалось, что в этих мокрых узорах, меняющих свое очертание каждую секунду, есть какая-то тайна. Такая же мрачная и темная, которая гложет саму Ларису вот уже пять долгих лет.

«Мама сказала, что играла с ней в детстве. Значит, здесь всю жизнь прожила, в деревне. Почему же я не знаю», - старуха в пуховике никак не выходила из головы молодой женщины, - и этот пронзительный взгляд, он словно сквозь меня прошел. Мне кажется, она даже остановилась перед окном».

К дому подъехал легковой автомобиль. Водитель вышел, прошел через калитку, открыл с внутренней стороны ворота, и аккуратно загнал автомобиль во двор.

- Папа приехал, - тихо сказала Лариса, не отходя от окна.

- Вот и славно, я как раз закончила, - Ульяна Дмитриевна стала собирать тетради в стопку, убирать со стола письменные принадлежности.

За ужином разговор зашел о погоде, о близкой зиме и еще о каких-то бытовых мелочах. Лариса слушала, как родители обмениваются новостями и почти не участвовала в общей беседе.

- Мама, ты сказала она с детства хромая. Как же она живет, с кем? – вдруг спросила Лариса.

Отец вопросительно глянул на дочь.

- Это ты про кого, про Евдокию что ли? Так она еще и немая к тому же. Неужели познакомились? Светлый человек с широкой душой и большим сердцем. Столько в жизни перенесла, а не озлобилась, ненависть к людям не держит.

- Немая? - переспросила удивленно Лариса, - я не знала.

- А что так, почему? Мама ты не говорила, что она немая. Что с ней случилось? Расскажите, - попросила Лариса.

Рассказ получился длинным, но позволил скоротать ненастный осенний вечер. Дождь за окном не прекращался, ветер стучал в стекло голыми ветками рябины, а в доме было тепло и уютно.

На столе горячий чай, вкусняшки, ароматное варенье из лесных ягод, а за столом неспешный разговор

- Евдокии Карповой не повезло с самого рождения. Семья была пьющая, детей полно, а заботы о них никакой. Росли как былинки в поле. Дуняша самая младшая. Вот кто-то из старших детей и уронил ее маленькую. Ножку повредили. Сразу к врачам не обратились, а когда срок пришел ходить, она на ножку то и встать не могла, это мне мама моя рассказывала, жалела ее, - вспоминала Ульяна Дмитриевна.

- Потом она как-то сама ходить научилась, ковыляла прихрамывая. Старшим дела до нее не было. Но, как мама помнила, говорить она тогда умела, лопотала что-то на своем детском языке. Да и я помню, мы играли, она что-то говорила.

Ульяна Дмитриевна встала, налила себе горячего чая и снова села за стол.

- Лет пять ей, наверное, было, кинулась она отца с матерью разнимать. Те подрались по пьяному делу. Да только в этой драке и ей хорошенько от отца досталось. Чем бил, по какому месту попал, он и сам не помнит. И опять скорую не вызвали. Мама мне рассказывала, что бабка у них хорошо травами лечила, вроде деревенской знахарки была. Вот она Дуняшу и выходила.

А как ей легче стало, подхватилась вся семья с места и уехала в неизвестном направлении. Я тогда в первый класс собиралась идти. Дуняша ко мне приходила попрощаться. Только сказать ничего уже не могла. Головой мотала, мычала что-то и плакала. Подарила мне бусы из рябиновых ягод. Мы раньше в деревне все такие бусы делали. Нанижем на нитку, высушим и носим, пока не порвутся.

Вернулась она в деревню уже девушкой, лет 20 было. В доме родителей поселилась. Дом старый, скособоченный, но целый стоял. Только стекла выбитые так и остались. Она окна фанеркой забила, дом весь отмыла, да жить стала. Я тогда в городе в институте училась, на каникулы домой приезжала, да и то не всегда. Видела ее. Дружить уже не дружили, времени много прошло, да и интересы другие появились, но улыбались друг другу, когда на улице встречались. Я ее в гости звала, а она все головой качала: «Нет, мол, не приду». И молчала.

- Парни тогда все цепляли ее, подсмеивались, - вспомнил и Глеб Захарович, - а кто и обидеть норовил, хромоножкой, да немтырем обозвать. Но особого внимания на нее не обращали. Жила и жила себе.

- Помнишь, дед Силантий, окна ей пошел вставлять, - Глеб Захарович повернулся к жене.

- Расскажи, я что-то припоминаю, мама рассказывала. Это уже без меня было, я как раз в город уехала.

- Она лето прожила с заколоченными окнами, а тут осень, дожди начались, того и гляди зима наступит. Вот дед Силантий пожалел ее и пошел. Дом то у него по-соседски, рядом стоял. Он даже обрезки своих стекол прихватил. А она ни в какую. Не дает вставлять. Кругами бегает, инструмент из рук забирает и что-то тихо так бормочет.

Глеб Захарович отставил опустевшую чашку в сторону, поблагодарил хозяйку и переместился на диван.

- Это мне уж потом внук деда Силантия, Пашка рассказал. Ох дружили мы с Пашкой. Помнишь, как к тебе на его мотоцикле ездили, - обратился он к жене.

- Пап, а дальше что? Раз бормочет, значит, говорить то умела, - перебила отцовские воспоминания Лариса.

- Не знаю, Силантий тогда только и понял, что не надо ей окна вставлять, потому что денег, чтобы рассчитаться за работу, у нее нет.

- Как же она зимовала?

Чем-то зацепила Ларису эта история, притягивала, не отпускала.

- Да там не понятно, что получилось. Но стекла Силантий ей поставил. Позже немного, но все, как положено. И там, где совсем не было, и даже там, где трещины были, заменил.

- Это потому, что Дуняша его больную спину лечить взялась. И вылечила. Он моему отцу сам рассказывал. Он тогда рассердился сильно, бросил прямо там стекла и домой пошел. А тут спину и прихватило. Согнулся в три погибели и идти не может. Она его в дом к себе тихонько завела, что-то там растирала-разминала. А потом мазь дала. Боль как рукой сняло. Дед Силантий так эту мазь так хвалил, что и другие к ней пошли, мазь просить, - закончила Ульяна Дмитриевна.

- Так она что, доктор? В смысле, врач какой то? Она же немая, ты сама говорила.

- Так и есть. Но вот дано ей что-то свыше. Не говорит, а лечит. Всем, кто придет, помогает. Женщины говорят, что она лечит не только болезни тела, но и душу, и тоску-печаль всякую. И все без слов, - Ульяна Дмитриевна замолчала.

- Давайте телевизор посмотрим что ли, - предложил Глеб Захарович, - а то у нас прямо вечер воспоминаний получился какой-то.

- Простите, я лучше посуду помою и к себе пойду, не хочу кино смотреть, - произнесла Лариса и встала из-за стола.

Она перемыла посуду после ужина, аккуратно убрала все на место и отправилась в комнату, которая когда-то была ее детской.

Ульяна Дмитриевна внимательно посмотрела вслед дочери и покачала головой.

В комнате Ларисы от детства остались только диван с красивыми деревянными подлокотниками и компьютерный стол, на котором теперь располагался ноутбук.

Лариса села на диван, поджала под себя ноги и стала медленно перелистывать фотографии в телефоне.

Она делала это каждый вечер, снова и снова вглядываясь в лица своих дорогих и любимых дочь Верочку и мужа Виталия. На всех фотографиях они были еще веселые и… живые.

Продолжение здесь.

Здравствуйте, дорогие друзья, подписчики и гости канала КНИГА ПАМЯТИ!

Предлагаю познакомиться с героиней новой истории. А если будет интересно, то и пройти с ней трудный путь отчаяния, страха, мистических событий и поиска выхода из нестандартных ситуаций.

Жду ваших комментариев, лайков. Очень надеюсь, что все читатели станут подписчиками, а те, кто заглянул на канал первый раз останутся тут навсегда.

Ваша КНИГА ПАМЯТИ.