Запах старого паркета, воска и тишины — именно таким Арсений запомнил этот дом с детства. Теперь, спустя двадцать лет, он стоял на пороге, и тот же запах ударил в ноздри, вызвав внезапный приступ ностальгии. Дом был полон теней, длинные полосы вечернего солнца лежали на пыльных половицах, освещая танцующие в воздухе пылинки.
Он приехал по просьбе отца. «Нужно разобрать вещи перед продажей», — сказал он по телефону, и его голос звучал устало и отстранённо. Арсений не был здесь с шестнадцати лет, с того лета, когда всё пошло прахом.
Он медленно прошёл в гостиную. Всё было на своих местах, как в застывшей фотографии: тяжёлые бархатные шторы, массивный буфет с потускневшим стеклом, пианино, на крышке которого всё так же стояли фотографии в рамках. Он подошёл ближе. Вот он сам, лет семи, с разбитой коленкой и беззубой улыбкой, обнимает отца за шею. Вот мама, ещё молодая, смеётся, зажмурившись от солнца. А вот и она — Лика. Его младшая сестра. На снимке ей лет десять, две косички с бантами, веснушки и дерзкий, озорной взгляд.
Арсений отвернулся. Глоток воздуха стал даваться с трудом.
Из кабинета донёсся скрип колеса. Арсений подошёл к полуоткрытой двери. Отец, Василий Петрович, сидел в кресле-качалке спиной к входу и смотрел в заросший сад за окном.
— Отец, я приехал, — сказал Арсений, заходя.
Василий Петрович медленно развернул кресло. Он постарел, конечно. Седина стала почти абсолютной, а в глазах, когда-то таких же ярких и насмешливых, как у Лики, теперь была только глубокая, выцветшая усталость.
— Саня, — кивнул он. — Спасибо, что приехал. Чай будешь?
— Я сам поставлю, — Арсений махнул рукой и сел на краешек кожанного дивана. — Как ты?
— Продаём, — коротко ответил отец, избегая прямого ответа. — Слишком большой дом для одного. Слишком много… воспоминаний.
Они помолчали. Тишина в доме была густой, звенящей.
— Знаешь, — начал Василий Петрович, глядя куда-то мимо сына, — я иногда её тут вижу. Краем глаза. Вот она бежит по коридору, вот смеётся на кухне. Фантомные боли. Будто ампутировали часть тебя, а она всё ноет.
Арсений сглотнул ком в горле. Он знал эти боли. Они были его постоянными спутниками все эти годы.
— Пап, не надо, — тихо попросил он.
— Надо, — отец качнулся в кресле, и оно заскрипело, словно жалуясь. — Мы ни разу об этом нормально не говорили. Ты сбежал. Я… я закрылся здесь. Как моллюск в раковине.
— Я не сбежал! — голос Арсения дрогнул. — Я не мог тут оставаться! После всего…
— После того, как она пропала, — закончил за него отец. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но Арсений почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
— Да. После того как она пропала. А все смотрели на меня, как на… — он не нашёл слов, сжал кулаки.
— Никто на тебя не смотрел, как на монстра, Саня. Ты сам себе это придумал.
— Придумал? — Арсений вскочил с дивана. — Мы поссорились! В тот же день! Я сказал ей… я сказал, чтобы она отстала от меня и моих друзей. Что она — маленькая надоедливая девчонка. А вечером её не стало!
Это висело между ними все эти годы. Невысказанное, горькое, как яд.
— Ты был подростком, — устало сказал Василий Петрович. — Все братья и сёстры ссорятся.
— Но не все ссоры заканчиваются вот так! — выкрикнул Арсений, и его голос сорвался. — Она пошла купаться одна, потому что я отказался с ней идти! Я должен был быть с ней! Это я виноват!
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Василий Петрович закрыл глаза.
— Нет, сынок, — прошептал он. — Виноват я.
Арсений замер.
— Что?
— Я был её отцом. Я должен был присмотреть. Но я… я был занят. У меня были свои дела, работа, проблемы с твоей матерью… Я недоглядел. Я отпустил её одну на реку. Я.
Он открыл глаза, и в них стояла такая бездонная боль, что Арсению стало физически плохо.
— Все эти годы… мы оба винили себя, — с трудом выдавил Арсений. — И мы винили друг друга. Молча.
Отец медленно покачал головой.
— Я тебя не винил. Никогда. Я видел, как ты мучаешься. Но ты отгородился от нас стеной. А потом и вовсе уехал. И я… я не знал, как её разрушить. Как подойти.
Арсений снова рухнул на диван. Всё его взрослое life, его бегство в другой город, его ночные кошмары, его неспособность строить долгие отношения — всё это стояло на фундаменте одной чудовищной ошибки. Он думал, что отец винит его. Отец думал, что сын винит его. И они, два самых близких друг другу человека, потеряли не только Лику, но и друг друга.
— Господи, — прошептал Арсений, закрывая лицо руками. — Что же мы натворили.
— Мы просто пытались выжить, — сказал Василий Петрович. — Каждый в своей скорлупе.
Они сидели в молчании, и скрип кресла-качалки был единственным звуком, нарушающим тишину старого дома. Словно сам дом вздыхал вместе с ними.
— Знаешь, что самое ужасное? — тихо спросил Арсений, не поднимая головы. — Я почти не помню её голос. Остались обрывки. Смех. А как она говорила… стирается.
Василий Петрович тяжело поднялся с кресла.
— Пойдём, — сказал он. — Я кое-что тебе покажу.
Он повёл Арсения на второй этаж, в бывшую комнату Лики. Комната была замершей в времени: розовые обои, плакаты с поп-звёздами начала нулевых, плюшевый медведь на аккуратно заправленной кровати.
Отец подошёл к старому проигрывателю, стоявшему на прикроватной тумбочке. Рядом лежала стопка кассет.
— Она любила записывать, — сказал Василий Петрович, его пальцы с нежностью провели по пыльной пластиковой коробке. — Песни с радио, свои тайные дневники. Я… я никогда не мог их слушать. Слишком больно.
Он вставил кассету в магнитофон и нажал play.
Сначала послышался шорох, потом щелчок, и затем — молодой, звонкий голос, который Арсений не слышад много лет.
*«Испытание микрофоном раз, два, три… Ну вот, вроде работает. Сегодня тринадцатое июля. Великий Ликин день!»*
Она заливисто рассмеялась. Арсений застыл, сердце его бешено заколотилось.
*«Мне подарили новый купальник. Красный, в белый горошек. Очень красивый! Санька обещал сходить со мной на речку, но он опять ворчит, что я маленькая. Ну и пусть! Я сама схожу. Только солнышко пригреет получше… Папа, если ты это слушаешь, не ругайся! Я хорошо плаваю!»*
Голос был таким живым, таким полным энергии и надежды, что у Арсения по щекам потекли слёзы. Он не сдерживал их.
*«А ещё сегодня папа обещал научить меня жарить картошку, как он умеет. Хрустящую-хрустящую. Кажется, он злится на маму… Но ничего, мы с ним справимся. Мы же команда! Ладно, всё, конец связи!»*
Щелчок. И снова тишина.
Василий Петрович выключил магнитофон. Его рука дрожала.
— Она нас так любила, — хрипло произнёс он. — А мы… мы похоронили себя заживо из-за чувства вины перед ней. Думаешь, она этого хотела?
Арсений не мог говорить. Он подошёл к окну и смотрел на заросший сад, где когда-то они с Ликой строили шалаш. Где он качал её на качелях. Где она догоняла его, крича: «Санька, подожди!»
Он обернулся к отцу. Старик стоял посреди комнаты своей дочери, сгорбленный и бесконечно одинокий.
— Мы продаём дом, пап? — тихо спросил Арсений.
— Думаешь, не надо?
— Я думаю… я думаю, мы теряем последнее, что от неё осталось. И последнее, что осталось от нас как от семьи.
Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и вот они уже стояли друг напротив друга, разделённые годами молчаливых упрёков и боли.
— Прости меня, пап, — с трудом выговорил Арсений. — Прости, что бросил тебя.
Василий Петрович медленно, как бы не веря, протянул руку и положил её на плечо сына. Это был первый их осмысленный физический контакт за долгие-долгие годы.
— Я тоже прошу прощения, сынок. Я должен был быть сильнее. Должен был найти тебя.
Они не обнялись. Слишком много было между ними льда, чтобы он растаял в одно мгновение. Но первый шаг был сделан. Мост через пропасть лет и невысказанной вины был наведён. Он был хрупким, шатким, но он был.
— Знаешь, — сказал Арсений, вытирая лицо рукавом. — Может, не продавать? Может… может, попробовать привести его в порядок? Вместе.
Василий Петрович посмотрел на сына, и в его выцветших глазах что-то дрогнуло, словно луч света пробился сквозь толщу облаков.
— А картошку хрустящую ты помнишь, как жарить? — спросил он с лёгкой, едва слышной улыбкой.
— Нет, — честно ответил Арсений. — Но ты можешь научить меня. Снова.
Они вышли из комнаты Лики и спустились вниз, на кухню. Дом был всё так же полон теней и тишины, но теперь в нём поселился новый звук — тихий, неуверенный, но живой диалог двух людей, которые, наконец, перестали быть призраками и начали вспоминать, как быть отцом и сыном.