— Ты, чёртов неудачник! — орал начальник на Лёху.
Лёха стоял перед столом в кабинете начальника цеха, мял в руках рабочую перчатку, глядя в пол и не пытаясь даже возразить. Ему было всего тридцать два, а казалось — жизнь уже прошла. Казалось, ещё вчера он съехал от матери, начинал всё с нуля, верил, что у него получится. Был парень добрый, но чересчур застенчивый и какой-то нерасторопный. Пока одноклассники обзаводились семьями, растили детей, кто-то уже рассекал по городу на иномарках или свалил за границу — он всё топтался на месте.
Сегодня он опять задумался. Стоял у станка, в своём пятьдесят первом цехе механической обработки на заводе «Металлург», и вдруг вспомнил её — белокурую, нежную, с тихим голосом, от которого когда-то у него внутри всё замирало. И… отвлёкся. Не заметил, как деталь сорвалась с фрезы, ударила по корпусу нового трансформаторного узла — искры, дым, пожар. Конец смены, конец спокойствию.
Теперь начальник трясся от злости, поливая его бранью.
— Ты обшлёпок, Лёха! Ты никто и звать тебя никак! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Таких, как ты, сюда берут только потому, что ваши бумажки никому больше не нужны! Менеджеры, психологи, юристы — тьфу! Понаплодили вас! А работать некому, страну поднимать некому! Вот кто нужен — мужики, а не такие тряпки, как ты!
Он выдохнул, пошарил рукой в ящике стола, достал баночку с таблетками.
Лёха сжал губы.
— Александр Григорьевич… — тихо произнёс он. — Вы ведь сами за станком ни дня не стояли. Вы же по блату сюда пришли. Так люди говорят.
Начальник замер. Сначала позеленел, потом покраснел, потом снова стал серо-зелёным — и взорвался.
— Ах ты… сука! Паршивец! Вон отсюда! Чтобы духу твоего тут не было! Пошёл нахрен с моего завода!
Он выскочил из-за стола, распахнул дверь и вытолкал Лёху в коридор.
— И чтоб неделю тебя здесь не видел! Скотина! На медкомиссию иди, дохляк!
Лёха пошёл по длинному коридору обратно в цех, чтобы собрать вещи из шкафчика. Он уже привык к таким выговорам. Начальник был родственником знакомого матери — вот и терпели Лёху на заводе, хоть и гнали время от времени «на недельку без содержания», пока не остынет начальство.
Он вышел за проходную. Белый день слепил глаза, металл блестел вдалеке. Воздух дрожал от жары. Домой идти не хотелось — там пусто, холодно, телевизор бубнит в никуда. Хотелось просто идти.
**********************
Лёха дошёл до парка Металлургов. Дибильное время — ранняя весна. Погода пляшет как хочет: то солнце, то серая мгла, ветер будто осенний, промозглый, пробирает до костей. Асфальт местами в лужах, под ногами хлюпает талая грязь.
Он прошёл к домику лебедей в конце озера — там, где всегда можно было увидеть пару белых птиц за низкой оградой и покормить их. Лебеди плавали медленно, будто вяло, по мутной воде отгороженного участка. На поверхности — тонкий слой масляной пленки, вокруг — пластиковые бутылки, куски льда, прошлогодние листья. Всё выглядело так же, как год назад.
Именно здесь он впервые увидел её — Аню. Девушку, как из сна. Тогда она стояла у воды, держала в руках хлеб, кидала крошки лебедям и улыбалась. У неё были светлые, чуть спутанные от ветра волосы цвета пшеничного поля, глаза — тёмные, глубокие, будто омут, в котором можно утонуть. Кожа бледная, с лёгким румянцем, словно молоко с клубникой. Глупость, конечно, но Лёхе тогда казалось, что перед ним настоящий ангел.
Он долго не решался подойти. Сердце билось как бешеное, руки дрожали, но в тот день он всё-таки пересилил себя. Сказал что-то неловкое, вроде:
— Хлеб не жалко?
Она улыбнулась, ответила спокойно, будто знала его всю жизнь. Разговор пошёл сам собой — лёгкий, тёплый. С тех пор он стал заходить сюда всё чаще. Иногда они гуляли по парку, сидели на лавке у озера, говорили обо всём: о фильмах, о детстве, о планах.
Аня была младше его. Наивная, живая, всегда с мечтами. Она говорила, что уедет учиться за границу — родители помогут, всё уже решено. Лёха слушал и кивал, будто радовался, но внутри его ломало. Что он мог ей предложить? Съёмная квартира, долги по аренде за два месяца, зарплата, которой едва хватает на еду. Никаких перспектив.
Когда она уехала, Лёха будто осиротел.
Сейчас он стоял у того же озера, глядя на воду, и проклинал себя — за нерешительность, за то, что жизнь прошла мимо. За то, что так и не стал никем.
Он выругался вполголоса, повернулся и пошёл прочь из парка.
В голову пришла мысль: съездить к матери. На кладбище. Её не стало пару лет назад, и с тех пор он редко туда выбирался.
Он сел на автобус. Сидел у окна, смотрел, как город тянется серой лентой — дома, остановки, заборы. Всё такое же, как всегда. В груди глухо ныло.
Через пару часов он уже шёл по кладбищу. Талая грязь засасывала ботинки, под ногами хрустели ветки. Долго искал могилу — обросло травой, покосился крест, надпись поблёкла. Наконец нашёл, присел, долго сидел молча. Потом тихо заговорил — как будто мать могла его услышать.
Он рассказывал всё: про завод, про то, что опять выгнали, про Аню, про то, как устал. Голос дрожал.
— Мам… не хватает тебя. Совсем, — сказал он наконец.
Посидел ещё немного, потом поднялся. По пути заглянул к сторожу — взял телефон людей, которые могли бы сделать новую оградку и крест. Сказал, что позвонит на днях.
Когда вышел с кладбища, луна уже поднялась высоко. Свет ложился на надгробья, по аллее тянуло холодом. Он шёл, засунув руки в карманы, думая о том, как всё бессмысленно, когда вдруг услышал:
— Эй… парень! Привет!
Он обернулся. В стороне стоял какой-то мужик — худой, в грязной куртке, небритый, с красным носом. Вид бомжеватый.
— Простите, что? — Лёха остановился, насторожился.
— Слушай, помоги, а? — сказал тот. — Тут недалеко крест надо поправить, а я уже стар, спина не та. Помоги, парень, не откажи. Я в долгу не останусь.
Лёха пожал плечами. Странно, конечно, но вроде мужик говорил спокойно. Он кивнул и пошёл за ним.
Шли молча. Минут десять, может, больше. Кладбище тянулось, повороты, старые памятники, заросли кустов. Лёха начал уже сомневаться, куда тот его ведёт. Наконец остановились у низкого склепа, полузасыпанного землёй. Редкость, но встречались и такие.
— Вот здесь, — сказал мужик. — Внизу надо подправить.
Лёха пригнулся, глянул в тёмный проём, где слабо горел огонёк. Кажется, костёр.
— Ну… ладно, — пробормотал он и спустился за ним.
Внизу пахло гарью и чем-то кислым. Склеп оказался просторнее, чем казалось сверху. На полу валялись какие-то матрасы, банки, тряпьё. Лёха нахмурился.
«Бомжи», — понял он.
Из угла раздался голос:
— О, привёл, наконец-то!
Он обернулся — и в ту же секунду что-то ударило его по голове. Свет погас.
Дальше — тьма.
****************
Лёха очнулся от боли — сначала тупой, потом такой резкой, что будто сердце вывернуло. Он дёрнулся, но тело не слушалось. Воздух вонял гарью, мочой и гнилью. В глазах темнело, дыхание рвалось хрипами.
Он попытался пошевелить рукой — не получилось. Внизу, где должны быть ноги, пульсировала невыносимая боль. Глаза привыкли к мраку, и он увидел — на полу валялись окровавленные тряпки, рядом стояла банка, в которой догорал огарок свечи. На камне — ржавая пила, молоток, нож с облезлой рукояткой.
Лёха застонал. Попробовал подтянуться, но почувствовал — под ним пустота. Левой ноги не было. Ниже колена — просто перемотанная тряпками культя, насквозь пропитанная кровью. Правая тоже — отрезана.
Он захрипел, будто хотел закричать, но горло сжалось от ужаса. На груди — следы ножа, будто кто-то ковырял. Плечо горело. На полу, в тени, лежала... его же рука.
— Эй… — прохрипел он. — Кто там…
Ответом стал смех — пьяный, хриплый, сдавленный. Из-за стены вышел тот самый мужик — бомжеватый, в ватнике, с сальными волосами, глаза мутные, пустые. За ним ещё один, бородатый, с обожжённой щекой, в руках у него — миска.
— Ну, живой ещё, глянь, — сказал тот, с ухмылкой. — Силач. Ничего, потерпи. Нам жрать надо.
Он опустился на корточки рядом, достал из миски кусок мяса, оторвал и сунул себе в рот. Жевал медленно, глядя прямо в Лёху.
— Вкусно было. Ничего, не зря привёл тебя, — сказал первый, тот, что звал его на помощь. — Стариков уважил.
Лёха понял — это его. Он дёрнулся, закричал, но рот тут же забили грязной тряпкой. Боль вернулась с новой силой, пульсирующей волной.
— Тише, а то кровь вся уйдёт, — сказал бородатый, привязывая ему руки. — Нам ещё ночь торчать тут. Потом пойдём. А ты… не бойся. Быстро не сдохнешь.
Он плюнул прямо ему на грудь, встал, повернулся к костру. Второй достал банку - мутный спирт, отпил, потом, смеясь, повернулся к Лёхе и, расстегнув штаны, нассал прямо на него.
— Вот тебе, король жизни, — сказал он, качаясь. — Грейтесь, гражданин.
Смех загудел под сводами склепа, эхом уходя в тьму. Потом шаги стихли. Дверь наверху лязгнула, гулко захлопнулась.
Лёха остался один.
Запах крови и гнили заполнял лёгкие. Каждый вдох был пыткой. Он смотрел в потолок и не верил — что это происходит с ним.
Мысли шли обрывками: мать, её могила, Аня, работа, всё, что было. Мир, где он ещё вчера стоял у станка, казался теперь чем-то далёким и желанным.
Он попытался шевельнуть рукой — пальцы дрожали, но слушались. Он дополз до лестницы, уронил банку, пролил на себя спирт — рана вспыхнула болью мгновенно, но он не остановился.
— Нет… — прошептал. — Не здесь. Не так.
Он подтянулся к стене, оставляя за собой кровавый след, дышал, как зверь. Глаза налились слезами, но где-то в глубине зашевелилось что-то другое — злое, живое.
Он не собирался умирать.
Даже без ног. Даже в этой дыре.
Снаружи стонал ветер, где-то вдали ударил вагонами грузовой поезд. Луна заливала кладбище холодным светом, а под землёй, в старом склепе, Лёха дышал — тяжело, но упрямо.
****************
Лёха так и не дополз до выхода. Руки дрожали, пальцы скользили по камню, тело не слушалось. Он слышал, как наверху кто-то идёт — шаги, смех, хриплый голос. Через несколько секунд дверь снова распахнулась, и вниз по ступеням спустились те же бомжи.
— А вот ты где, герой, — сказал один, с кривой ухмылкой. — Куда это собрался? На волю?
Они схватили его под руки и потащили обратно, бросили в угол возле тухнущего костра. Вонь стала ещё сильнее, голова гудела.
Один из них достал топор, старый, с ржавым лезвием, начал медленно водить по нему напильником, с лёгким посвистом.
— Ну что, красавец, — сказал он, не глядя, — щас мы тебя допотрошим, и двинемся. Ну а что ты думал? Плешивую собачатину, что ли, жрать будем?
Другой заржал, хрипло, как поломанная труба.
— Живого мясца давно не было. Тёплого.
Лёха хотел что-то сказать, но рот не слушался. Голос застрял в горле. Он просто смотрел, как лезвие топора начинает блестеть в свете огня.
И вдруг сверху хлопнула дверь. Скрипнули ступени. Кто-то спускался.
Раздались медленные, отчётливые аплодисменты.
— Ну вы и свиньи, — прозвучал женский голос. Холодный, уверенный. — Прямо праздник какой-то устроили.
Бомжи обернулись. На лестнице стояла женщина. Короткие тёмные волосы, красная помада, кожаная куртка, каблуки. В руках — ничего, но в позе чувствовалась сила.
— Э, мужики! — один из бомжей свистнул. — Да у нас сегодня пир горой. И жрачка есть, и баба сама пришла!
Смех перекосил лица. Но продлилось это недолго. Женщина резко двинулась вперёд. Всё произошло так быстро, что никто не успел даже понять. Одним движением она пронзила грудь ближайшего бомжа рукой — насквозь. Кровь брызнула, тело осело.
— Что за... — начал второй, но не договорил. Её нога взвилась, и шея у него выгнулась под неестественным углом. Третий бросился с ножом — она повернула его руку, и лезвие вошло ему в глаз.
Запах крови наполнил склеп еще больше. Несколько секунд — и всё стихло.
Лёха лежал, не в силах ни пошевелиться, ни закричать. Он смотрел, как женщина стоит среди мёртвых тел, тяжело дышит, потом медленно вытирает руки о старый пиджак одного из убитых.
Она подошла к нему. Посмотрела сверху вниз.
— Вот и ты, — сказала спокойно. — Поздно. Но ещё не всё потеряно.
Она прищурилась, цокнула языком. Потом провела ногтем по своей руке, оставив глубокий порез. Из раны выступила густая тёмная кровь.
— Пей, — произнесла она жёстко. — Если хочешь жить.
Лёха смотрел на неё, не веря. Кровь стекала по её запястью, падала ему на грудь. Боль была невыносимая, тело ломило. В какой-то момент он просто перестал думать. Потянулся губами и выпил.
Металлический вкус обжёг язык, потом горло. В груди что-то сжалось, ударило, и волна жара пошла по венам. Сердце застучало, будто кто-то вбивает гвозди изнутри. Лёха заорал — коротко, сипло. Мир покачнулся, потемнел.
Он видел, как женщина отступила в тень. Последнее, что он услышал, — её голос, тихий, почти ласковый:
— Теперь ты не умрёшь. Но лучше бы умер.
И всё снова погрузилось в темноту.
********************
Когда Лёха очнулся, вокруг стояла тишина.
Ни шагов, ни голосов — только запах сырости и золы. Он лежал на холодном камне, чувствуя, как гудит голова. Медленно приподнялся, осмотрелся — склеп был чист. Ни тел, ни следов бойни, будто всё ему приснилось. Только костёр в центре догорал, и на полу в углу темнели несколько луж засохшей крови.
Он машинально опустил взгляд — его руки и ноги были на месте. На штанах и рубашке остались прорехи и обрывки ткани, но под ними кожа была цела. Ни шрамов, ни ран. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но радость от того, что он живой, была почти пьянящей.
Лёха поднялся, покачнувшись, и, опираясь на стену, выбрался наружу. Холодный воздух ночи ударил в лицо, пахнул прелой листвой и землёй. Кладбище стояло безмолвное, луна уже клонилась к западу. Он пошёл вдоль ограды, потом ускорился, почти побежал, пока не вышел за ворота.
К утру он уже сидел у себя дома. Вода в чайнике закипала, лампа мигала, и всё казалось неправдой. Он сидел, глядя в пустоту, пытаясь понять — что это было. Сон? Бред?
«Если это всё не галлюцинации…» — подумал он. — «…тогда выходит, что это был вампир. Или вампирша?»
Он усмехнулся, встал и подошёл к окну. Отодвинул штору — солнечный луч ударил в глаза. Он зажмурился, но ничего не случилось. Ни боли, ни дыма. Кожа обычная, взгляд тот же.
«Ну ладно, — сказал он себе, — значит, живой».
Он подошёл к зеркалу. Отражение было на месте. Серое, уставшее лицо, щетина, синяки под глазами. Всё как всегда.
«Тогда… просто сдвинулся с ума», — решил он.
Тело ломило, веки тяжело опустились. Он добрался до кровати, лег, и сон смыл остатки ночного ужаса.
*****
Прошло три недели.
Жизнь вроде бы вошла в привычное русло. Завод, дом, редкие звонки от знакомых. Лёха старался забыть всё то, что случилось. Иногда ночью снились кошмары, но утром он отмахивался — «ерунда, нервы».
В тот день на заводе было особенно шумно — срочный заказ, двойная смена. Фрезы визжали, металл летел искрами. Лёха стоял за своим станком, сосредоточенный, руки машинально делали привычные движения.
— Эй, Лёх, там Гришка зовёт! — крикнул кто-то из проходящих.
Он отвлёкся на секунду, повернул голову — и в ту же секунду почувствовал, как что-то горячее, режущее, лизнуло его ладонь.
Крик застрял в горле. Он посмотрел вниз — и понял, что кисть буквально размололо фрезой. Кровь хлынула на металл, капала на ботинки. Вместо руки — месиво из костей и мяса.
Лёха взвыл и бросился бежать. Через цех, мимо рабочих, через шум и грохот. Добежал до медпункта, чуть не выломал дверь, упал на пол.
— Помогите! — выдохнул он. — Господи, помогите…
Медсестры не было. Никого.
Он хотел перевязать руку сам, но… остановился.
Пальцы. Он видел свои пальцы.
Живые. Целые.
Он медленно поднял руку — она была на месте. Кожа чистая, ни пореза, ни следа. В другой ладони он по-прежнему сжимал окровавленные ошмётки мяса — тёплые, липкие.
Он застыл, не веря.
Постоял. Потом медленно вышел в коридор, сжал кулаки — обеими руками.
Подошёл к двери цеха, посмотрел на свой станок, где кровь уже высыхала на металле. Выронил из рук ошмётки, которые с глухим шлепком упали на пол.
— Что… сука… происходит?.. — сказал он тихо, почти шёпотом.
И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно.
*****************
Вечером, вернувшись домой, Лёха долго сидел за столом, не включая свет. В окне отражалось блеклое небо и редкие фары машин внизу. В голове крутилась только одна мысль: это невозможно.
Но он должен был убедиться.
Он достал из аптечки иглу, уколол себя в палец — глубоко, до крови. Капля ярко выступила, скатилась по коже… и тут же исчезла. Рана сомкнулась прямо на глазах. Ни боли, ни следа.
Он застыл, потом рассмеялся — коротко, нервно.
— Чёрт… — сказал сам себе. — Так не бывает.
Секунду колебался, потом подошёл к плите, повернул кран. Газ зашипел, синий язык пламени загудел.
Он сунул туда руку.
Запах палёного мяса ударил в нос. Кожа задымилась, почернела, обуглилась. Лёха скривился, но боли не было. Совсем.
Он вынул руку, потряс ею, и, когда провёл пальцем по обожжённой поверхности, пепел осыпался, а под ним — новая, чистая, розовая кожа, как у младенца.
Он шагнул назад, уставившись на пальцы, и выдохнул:
— Твою мать…
Сердце колотилось, будто кто-то бил изнутри кулаком. Он не верил глазам. Потом… решился.
Достал из кухонного ящика нож, острый, широкий. Сел перед зеркалом в комнате, положил лезвие на предплечье и потянул вниз.
Кровь не успела выступить — порез мгновенно затянулся, как будто кожа просто сомкнулась, проглотив лезвие. Он посмотрел на своё отражение. Глаза расширены, губы дрожат, а внутри — не страх, а какое-то дикое, первобытное восхищение.
Он стал пробовать дальше. Резал ладонь, бедро, шею — всё без боли. Мясо смыкалось, словно живое.
На столе остались только следы крови, которые тут же потускнели и исчезли, будто впитались в воздух.
Лёха поднял взгляд на зеркало.
Дышал часто, неровно.
В голове звенело.
Он приблизился к своему отражению и прошептал:
— Ну а если... дальше?
Пальцы легли на глаз.
Он нажал. Сначала слабо, потом сильнее.
Хруст.
Мир вокруг дрогнул, расплылся. Боль всё же мелькнула — короткая, как удар током. Лёха выдохнул сквозь зубы и вытащил глаз. Он лежал в ладони — влажный, дрожащий, будто живой.
Мир стал однобоким, мутным. Он смотрел в зеркало — из пустой глазницы стекала прозрачная жидкость.
Прошла секунда, две… и под кожей что-то зашевелилось.
Тонкая плёнка натянулась, запульсировала, и из неё, на глазах, вырос новый глаз — мутный неоформленный до конца. Через мгновение зрачок сфокусировался, и зрение вернулось.
Он стоял, глядя на себя.
Живой. Целый. Без единого шрама.
Лёха сел на пол. Руки дрожали, но не от страха.
Он не понимал, кем стал.
Но в глубине — где-то под всей этой жутью — шевельнулось чувство, похожее на восторг.
Как будто всё, что раньше было неудачей, страхом, болью — исчезло.
И впервые в жизни ему захотелось узнать, где предел.
***************************
Лёха вдруг ощутил давящую пустоту в желудке — не просто голод, а острое жжение, которое требовало еды. Денег почти не было — в кармане лежала последняя сотня. Мысли метались, он пытался представить, какие двери открываются перед ним теперь, но голова кружилась от этих образов. Он быстро накинул куртку и вышел на улицу.
Магазин за углом работал круглосуточно. На полке он выбрал недорогую булку с маком и самую дешёвую бутылочку воды; сдачи осталось пару рублей. На выходе столкнулся плечом с мужиком — здоровенным, пьяным, с отекшим лицом. Лёха извинился и вышел; мужик глянул на него зло, но ушёл в магазин.
По ночной улице он шёл, жевал булку и запивал её водой. Было холодновато для весны, но уже чувствовалась зелень в воздухе — где-то пробивалась листва. Ему всегда было страшновато ходить так поздно, особенно после того, как в молодости пару раз получал в репу от шпаны. Но в этот раз что-то внутри подталкивало: он свернул к пивнушке — месту, где вечно ошивались подозрительные личности.
Радом стояла машина: музыка, рявканье пьяных мужиков, две женщины, тоже поддатые, смеялись и махали руками. Лёха постоял у входа в пивнуху, огляделся, потом внезапно из него выплеснулась смелость. Он подошёл ближе и сказал ровно, но громко:
— Так, граждане… вы тут бузаете, музыку фигачите, а люди спать хотят. Не будьте гнидами — выключите музыку и ведите себя потише.
Пьяные обернулись. Несколько секунд стояла полная тишина, только из приоткрытой двери пивнушки тянуло дешёвой водкой и дымом. Трое мужиков и две бабы — одна в короткой юбке и с размазанной помадой, вторая в старой куртке, босиком. Мужики были из той породы, что живут наглостью: один в спортивках с полосками, пузатый, второй — длинноволосый, с разбитой бровью, третий — здоровенный, с лицом как кирпич, руки как у мясника. Именно этот и вышел вперёд.
— Чё ты буровишь, а? Ты кто такой? — он качнулся, пьяно, но уверенно, и стал над Лёхой, почти вплотную. Пахло перегаром и потом.
Лёха смотрел прямо ему в глаза. Никаких сомнений, никаких нервных движений — спокойно, даже устало.
— Я говорю тебе, падла, — произнёс он медленно, — собирай свою блядскую компанию алкашей и шалав, этих двух, сажай в свой сраный драндулет и вали. А не то я тебе лёгкое выну через жопу.
Слова прозвучали спокойно, почти буднично, но от этого только страшнее. На секунду все замерли — даже музыка, казалось, стихла.
Здоровяк скривил губы, словно хотел что-то сказать, но не смог. Зубы скрежетнули, кулаки сжались. Лёха стоял перед ним, не двигаясь, но в его взгляде было что-то такое, от чего по спине шёл холод. Не злость, не страх — пустота.
— Ты… — начал тот, но осёкся. Секунда — и он вдруг отвёл глаза. Развернулся, прошёл к машине, выключил музыку и, не глядя на Лёху, рявкнул:
— А ну в машину все! Федя, этих шалав сажай и поехали нахер отсюда!
Бабы пискнули, заскакали к дверям. Тот, что с разбитой бровью, молча шмыгнул следом. Машина завелась с визгом, фары резанули по асфальту — и вся эта пьяная компания исчезла за углом.
Лёха остался стоять один под тусклым фонарём. Сигаретный дым от пивнушки рассеивался, ветер шевелил пакеты у обочины. Он всё ещё не верил, что это произошло. Только тихо выдохнул:
— М-да… а ведь, с виду, были такие крутые.
И пошёл дальше, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри поднимается странное ощущение силы — не радости и не гордости, а чего-то нового, холодного, как сама ночь.
****************
На следующий день Лёха пошёл на завод. Рабочий день тянулся серо и однообразно. Гул станков, запах масла и металла — всё как всегда. На обеде, сидя за столом, он пару раз незаметно под столом проткнул палец ножом, проверяя — не сон ли это всё было. Рана тут же стягивалась. Ни крови, ни боли.
К нему подсел приятель из соседнего цеха, Вовка. Учились когда-то в одной школе, в параллельных классах. Вовка любил поболтать — рассказывал какую-то мутную историю, про начальство, про поставки, про то, как всех «надули».
В конце добавил, закуривая:
— Ну, надеемся, что прокатит, а то жопа будет.
Лёха пожал ему руку на прощание и ушёл. Сегодня решил — домой пораньше. Даже не боялся, что получит выговор за то, что сдёрнул со смены за пару часов до конца.
Поднимаясь по лестнице к своей квартире, услышал знакомую ругань. На одной площадке с ним жила молодая женщина, Маринка. Пьянствовала. К ней постоянно таскались всякие дружки. Ночами гремела музыка, крики, смех, драки — почти притон. И ведь на работу ходила, дети у неё были, только жили у отца в деревне — сбежали от всего этого.
Лёха уже вставлял ключ в замок, когда из-за стены раздался глухой удар — что-то тяжёлое полетело в стену, аж дом дрогнул.
— Сука… — сказал он вслух.
Злость вспыхнула мгновенно. Он подошёл и кулаком постучал в их дверь. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Маринка — лицо разбито, губа распухла, кровь на щеке.
— Да?.. Что случилось? — спросила она хрипло.
Лёха поднял брови.
— Ни хрена себе, у вас тут ролевые игры... А что это с тобой?
— Да так, ничего, — отмахнулась она, но глаза бегали.
Лёха уже не слушал. Он отодвинул её в сторону и вошёл в квартиру без спросу.
В комнате сидели трое мужиков. На столе — бутылки, закуска, пепельница, в воздухе стоял запах перегара и пота. Двое ржали, третий что-то бурчал, не глядя на Лёху.
— А это ещё кто? — пробасил один, с бритой головой.
Лёха не ответил. Просто подошёл ближе, разогнался и с ноги влепил удар — пяткой прямо в лицо тому, что сидел ближе всего. Тот отлетел назад, рухнул на пол, ударился затылком о батарею и затих.
Двое других вскочили.
— Ты оху*л?! — заорал один, и началась драка.
Лёха переоценил свои силы. Его быстро скрутили, повалили на пол, стали бить ногами. Он смеялся. Громко, надрывно. Боли не было — вообще. Только звук ударов, крики и вкус крови во рту.
— Сука, смеётся! — прорычал один, заламывая ему руки за спину.
Девушка в это время спокойно закрыла дверь, прошла мимо, села у телевизора и, будто ничего не происходило, открыла банку пива.
Тот, кого Лёха вырубил, вскоре пришёл в себя, поднялся, пошёл на кухню. Возвратился с ножом. Лицо перекошено, глаза бешеные.
— Сейчас, блядь, посмотрим, кто смеётся!
Он замахнулся и вогнал нож Лёхе прямо в живот. Сталь вошла легко, до рукоятки. Лёха захрипел, согнулся, сделал вид, что умирает.
Он знал — нужно, чтобы отпустили. Сделал вид, будто теряет сознание, даже закатил глаза.
— Всё, пи*дец… — пробормотал один из мужиков. — Турпа теперь, мать её… Нам ещё трупа не хватало.
Они отпустили его, стали спорить — что делать, куда девать тело.
Лёха тихо выдохнул. Потом медленно поднялся. Прямо на глазах из раны исчезла кровь, кожа сомкнулась, оставив только порванную рубаху.
Он вытащил нож, посмотрел на лезвие — всё ещё тёплое от его тела.
И всё внутри будто лопнуло.
Он бросился вперёд. Ударил первого — нож вошёл под рёбра, потом второй раз — в шею. Мужик захрипел, кровь хлынула струёй, заливая обои и пол. Второй побежал к двери, споткнулся, вылетел в коридор. Третий метнулся за ним.
Лёха остался стоять над телом. Дышал тяжело, грудь ходила ходуном. Он опустил нож и аккуратно, будто уставший рабочий после смены, провёл лезвием по горлу лежащего, разрезая до конца. Кровь выплеснулась на пол, обдав ботинки.
Он встал, обернулся к девушке.
Та сидела на полу, глаза расширены, руки дрожат, но она не двигалась. В одной руке — банка пива, в другой — сигарета.
Лёха посмотрел на неё, вытер нож об штанину и, тяжело дыша, сказал спокойно:
— Вы… это… не шумите больше, хорошо?
Девушка кивнула, не отводя глаз, и медленно сделала глоток. Пиво зашипело в тишине.
***************
Он не стал дожидаться ментов. Взял паспорт и ещё пару документов, положил в внутренний карман куртки и пошёл прочь. Шёл пешком, по улице, потом свернул на аллею вдоль гаражей, мимо крытого рынка «Пятнашка», и наконец по трамвайным путям куда-то в сторону центра.
Пару раз видел патрульные машины, но менты его не заметили — а может, и не искали. Когда добрался до торгового центра, поднялся на верхний этаж и зашёл на фудкорт. Прошёл прямо в бургерную и на кухню. Персонал удивился, пытались гнать, но он дал в морду парочке поваров и деловито ходил между стойками и варочными панелями, поедая всё, что ему понравилось. Запивал газировкой и в целом был почти счастлив.
Потом пошёл вниз по лестнице — и тут его настигли двое охранников ТЦ. Одному он сломал нос. Второй ударил дубинкой так, что у Лёхи челюсть съехала набок… но мгновенно зажила и встала на место. Увидев это, охранник сам попятился и бросился на утёк, таща товарища.
Лёха стал ходить по магазинам и примерять одежду. Нацепил на себя удобный спортивный костюм — совсем недорогой, но смотрелся он вполне неплохо.
В паре магазинов он взял деньги прямо из кассы. Продавцы не возражали — просто убегали. Вскоре весь торговый центр опустел. Слышались крики и топот ног.
Несколько человек в масках, в одинаковой чёрной форме с автоматами, окружили его.
— О, здрасте, — произнёс Лёха, он стоял с пакетом одежды в трекошке с полосками посреди большого зала торгового центра.
— Руки за голову, на землю, ложись быстро, сука! — выкрикнул один из полицейских.
Лёха, не обращая внимания, стал приближаться к одному из них. Те кричали — всякие команды пытались запугать, но когда Лёха протянул руку к стволу, прогремел выстрел. Потом ещё два. Пули впились в ноги, словно злые шершни… но Лёха не обратил внимания и кинулся в бой с ближайшим полицейским, отнимая у него автомат. Другие бросились было на него, но было поздно — Лёха направил автомат на них.
— Так. А ну-ка, товарищи, отвалите, отвали́те… если хотите жить… — сказал он, держа автомат, — я не желаю вам зла, возьму свою одежду. — Он потряс пакетом со шмотками. — И пару бургеров съем ещё и уйду… так что давайте, просто валите, и всё будет ок, как вам идея?
Полицейские переглянулись, поняли, что тут творится какая-то неладная херня, и, не сговариваясь, все разом решили ретироваться.
***************
Лёха взял с собой немного еды и пошёл прочь. Здание торгового центра он покинул почти бегом. Сзади раздались выстрелы — два, может три. Одна пуля зашла в спину, прожгла ткань куртки, ударила тупой болью, но через пару секунд боль ушла, и Лёха даже не остановился.
Он бежал между машинами, перепрыгивая через бордюры, проскочил через стоянку, нырнул в переулок между гаражами. Несколько минут слышал визг шин — кто-то гнался. Он петлял, уходил между дворов, и через пару кварталов стало тихо.
Оказался недалеко от большого стихийного рынка — Кировский вещевой. В воздухе пахло горелым маслом, пылью и весенней сыростью. Ветер гнал по земле пакеты и тряпки.
Лёха шёл вдоль железнодорожных путей, потом пролез под низкий мост, где гудели поезда, и вышел на стоянку машин.
Водить он умел, но машины не было уже год. Его старая «четвёрка» сдохла, мотор требовал капремонта, а денег, как обычно, не было.
Сейчас стоял среди ржавых «Жигулей», «десяток» и старых «Фордов», осматривался. И понимал: пойти в автосалон — взять новую тачку глупо, палево. А вот взять чужое, старое, неприметное корытце— самое оно.
Он достал телефон, набрал в навигаторе адрес миграционной службы. Уже продумывал план, как найти то что ценней всего для него даже теперь когда с ним твориться что то необъяснимое.
Через минут десять увидел, как мужик садится в старенькую «десятку». Сразу видно — рабочий, уставший, куртка в пятнах, руки в мазуте.
Лёха подошёл, пока тот ещё не успел закрыть дверцу.
— Прости, папаш, — сказал спокойно, — надо твою тачку. Считай, это ограбление.
Он вытащил из пакета автомат — тот самый, что прихватил из торгового центра. Мужик побледнел, сразу вышел, подняв руки, даже не спорил.
Через минуту Лёха уже катил по южному шоссе, в сторону центра. Вёл аккуратно, не гнал. Останавливался на светофорах, включал поворотники, чтобы не привлекать внимание.
На одном из перекрёстков замешкался. Сразу зазвенел сигнал клаксона — противный, раздражающий. Лёха глянул в зеркало заднего вида.
Сзади, в новеньком китайском внедорожнике, сидел бородач, с ним — девушка, вся вылизанная, в очках, с телефоном в руках. Он махал руками, мол, езжай уже, чего стоишь.
Лёха медленно тронулся. «Китаец» начал поддавливать — почти вплотную, фары слепили в зеркало.
Он добавил скорость, вышел на восемьдесят, но тот не отставал.
Внутри закипало — злость поднималась из груди, как горячая волна.
Лёха свернул в правый ряд — там асфальт был в дырах, ямы и выбоины. Почти сразу шипение — колесо поймало кромку ямы, пробило боковину. Машину повело, но он не остановился.
— Ну давай, урод, — прошептал он сквозь зубы.
Вдавил газ в пол.
Десятка, качаясь на пробитом колесе, рванула вперёд, ревела мотором и неслась в догонку за блестящей китайской машиной, словно зверь, у которого забрали добычу.
****************
Лёха ударил в зад китайца на полном ходу — короткий грохот, визг резины, обе машины встали, под капотами зашипело. В «десятке» пахнуло пылью от подушек, пластик на панели дрожал, на асфальт потянулся тонкий пар от радиатора.
Он открыл дверь и вышел. Спокойно. Без суеты.
Из китайского внедорожника вывалился водитель — бородач лет тридцати, плечистый, лысина блестит, куртка дорогая. Рядом, из пассажирской, выскочила девица в очках, втиснутая в короткое пальто, телефон в руке.
— Ну ты попал, голодранец, — буркнул бородач, подходя вплотную. — Где права покупал? Ты видел, во что ты въехал?
— В хламину с лэйблом, — ответил Лёха ровно. — Пластик с шильдиком — не повод ехать носом вперёд.
— Слышь, герой, — девица оскалилась. — На свое корыто смотри. Тряпка. Ща вызовем ДПС и тебя же по судам затаскаем.
Бородач ткнул Лёхе в грудь пальцем.
— Документы. Страховка. И язык прикуси. Такие, как ты, должны пешком ходить. Машина — для людей.
Лёха смотрел ему в глаза, не моргая.
— Документы… — он чуть кивнул, будто соглашаясь. — Скажу проще. Ты, мил человек, свою парашу в кредит взял и теперь едешь морду задрал, словно на новом крузаке. Крутость не в платёжке и не в логотипе. Крутость — в голове. У тебя там пусто.
Секунда тишины. Бородач дернулся, плечи поднял.
— Ты кто такой вообще, а? — он махнул рукой у лица Лёхи, пытаясь спровоцировать. — Стоять ровно! Я тебе щас…
Замах. Не удар — «напугать». Плечо пошло вперёд.
Лёха уже нащупал в кармане двери «десятки» короткую крестовую отвёртку — прежний хозяин оставил. Движение было коротким и точным: снизу вверх, под дельту, ближе к ключице. Металл вошёл в ткань и мясо, бородач захрипел, отшатнулся, кровь плеснула на рукав.
— Ай, мразь! — он завыл, побежал к своему внедорожнику, оторвал отвёртку вместе с лоскутом куртки. — Убью! Слышишь, убью!
— Ты чё творишь, псих?! — заверещала девица, шагнула на Лёху. — Тюрьма тебе, понял? Мы всё снимем.
— Снимай, — сказал Лёха. — Только руки не дрожали бы.
Бородач распахнул водительскую дверь, вытащил из кармана двери складной нож со шпеньком, щёлкнул клинком. Плечо у него заливало кровью, рука дрожала, но злость кипела в глазах.
Он пошёл на Лёху рубящим, неумелым движением. Лёха отступил на полшага, плечом — в стойку. Улыбнулся краешком губ. Затем, всё тем же спокойным движением, открыл заднюю дверь «десятки», вытянул из чехла короткий автомат. Ствол лёг в ладонь, палец нашёл спуск. Он поднял оружие на линию тазобедренных.
— Стой! — девица взвизгнула, отпрянула к фаре «китайца».
Два коротких удара очередями — по коленям. Сухо щёлкнуло, гильзы зазвенели на асфальте. Бородача подломило, он свалился на бок, нож отлетел, из разорванной штанины хлынула кровь. Девица рухнула рядом — лопнула чашечка, нога выгнулась, крик сорвался на хрип.
Тишина вокруг стала очень ясной: редкие машины вдалеке, шипение антифриза, мелко капает с бампера.
Лёха подошёл, опустился на корточки между ними и поставил дуло в двадцати сантиметрах от лиц мужика. Глаза у него были пустые и ровные.
— Слушай, прыщ вонючий, — сказал он спокойно, без нажима, — значимость не на китайском дерьме растёт. Человеком надо быть. Но ни тебе, ни твоей подруге это не грозит. Вы выбрали панты вместо мозгов.
Бородач стонал, пытаясь подтянуться локтём. Девица дышала рвано, телефон валялся рядом, экран пополз строкой записи.
— Телефон сюда, — сказал Лёха.
Он поднял смартфон, ткнул плашку «удалить». Вернул ей взглядом: мол, живи — пока.
— Так, — он встал, отступил на шаг, не опуская ствол. — Ключи.
Бородач дрожащей рукой вытянул брелок. Лёха взял, щёлкнул — «китаец» мигнул аварийкой. Он коротко оглядел салон: сумка на пассажирском, страховка в бардачке, зарядка торчит. Свою «десятку» оставил, забрав из неё пакет.
На прощание он глянул вниз, и голос у него остался тем же — ровным:
— Жить хотите — заткнулись и ждите скорую. Будете орать — вернусь и наизнанку вас выверну. Всё поняли?
Они кивнули почти синхронно — в судорогах и слезах.
Лёха сел за руль китайца. Позиция выше, руль пустой, пластик скрипит. Он воткнул «D», вывел машину из ряда, оставил им «десятку», которая дымила носом, и плавно ушёл по навигатору дальше — туда же, куда собирался с самого начала. В зеркале бородач ползал, пытаясь перетянуть ремнём бедро; девица лежала, закрыв рот ладонью, чтобы не кричать.
Музыка в машине была включена на тихой волне — чей-то приторный хит. Лёха убрал звук, открыл окно, впуская холодный воздух. Лицо у него осталось спокойным. Внутри — тоже.
******************
Лёха вошёл в здание миграционки тихо, стараясь не выделяться. Очередь тянулась вдоль стен — измученные лица, чужие языки, запах дешёвого кофе и пота. Люди сидели на подоконниках, кто-то ругался в телефоне, кто-то дремал. В окнах — узкие решётки, в воздухе — сухой жар от батарей.
Он поднялся на второй этаж, постоял у стенда с объявлениями. За стеклом — портрет президента, ниже — листы с номерами окон. У окна №7 сидела девушка — молодая, русоволосая, в форме, с усталым лицом и внимательными глазами. Лёха подошёл.
— Добрый день, — сказал он ровно. — Мне нужно найти человека.
— Это не по нашей части, — сразу ответила она. — Мы не занимаемся розыском.
— Я понимаю, — он чуть наклонился ближе, — просто… есть старый номер телефона, а человек уехал за границу. Я только узнать хочу — жив ли. Мне не нужно адресов. Только номер паспорта.
Она приподняла взгляд.
— У нас нет таких данных в открытом доступе. Это персональная информация.
— У вас есть доступ, — спокойно сказал Лёха. — Мне нужна фамилия и дата последнего пересечения границы. Я знаю, вы можете посмотреть.
— Молодой человек, — голос у неё стал жёстче, — если не отойдёте, вызову охрану.
— Вызовите, — произнёс он тихо. — Только потом придётся объяснять, почему отказываете гражданину, который ищет не преступника, а свою… невесту.
Она нахмурилась. Несколько секунд молчала. Потом вздохнула и потянулась к клавиатуре.
— Быстро, ладно. Только никому не говорите.
Пальцы пробежали по клавишам. Экран засветился, мелькнули строки данных.
— Есть только след старого паспорта. По новому — регистрация во Франции, год назад. Всё. Больше я не могу.
— Распечатайте, — попросил он.
— Нельзя.
— Тогда продиктуйте.
Она всё-таки написала на клочке бумаги две строчки — номер документа и код страны. Передала, не глядя, быстро прикрыв рукой.
— Забудьте, что я вам помогла.
Лёха кивнул, сложил бумагу и вышел в коридор.
На лестнице — обычный шум, шаги, звон ключей. Он уже почти дошёл до выхода, когда заметил: у дверей — двое в форме. Снаружи — машины, тёмные, без опознавательных знаков. По периметру, у лавок и под козырьком, ещё несколько человек, явно не посетители.
Он сделал шаг назад. Поздно.
— Алексей Левицкий? — короткий окрик за спиной.
Он обернулся. Четверо поднимались по лестнице — в бронежилетах, с короткими рациями на груди.
— Пройдёмте с нами.
— В чём дело? — спросил он спокойно.
— Проверка данных. Без глупостей.
Первый удар пришёл не сразу. Его просто прижали к стене, вывернули руки, металлический щелчок — наручники. В коридоре кто-то вскрикнул, девушка из окна выглянула и тут же спряталась.
— Я не сопротивляюсь, — сказал Лёха. — Только объясните.
Ему не отвечали. Вывели во двор. Воздух пах выхлопами и пылью. Чёрный микроавтобус стоял с открытой дверью. Его втолкнули внутрь, дверь закрылась.
********
Он сидел, голова чуть наклонена, руки скованы. Напротив — человек в гражданском, седой, с тонким лицом и спокойным голосом.
— Ты ведь не первый, — сказал тот. — Уже трое таких поймали. После той ночи на кладбище.
— Каких таких? — спросил Лёха.
— Таких, кто не умирает. — Мужик усмехнулся. — Ты же не думал, что это останется без внимания?
Машина резко свернула, гул шин сменился эхом бетонного коридора — въехали в подземный ангар. Его вывели, через пару шлюзов — в помещение без окон, со столом и лампой.
— Здесь пока побудешь, — сказал седой. — Потом решим, что с тобой делать.
— Кто вы такие?
— Те, кто знает, что ты теперь не человек.
Лёха поднял взгляд. В отражении стального стола его лицо казалось чужим — глаза блестели неестественным блеском.
— Тогда посмотрим, кто кого, — произнёс он тихо.
Седой усмехнулся.
— Не спеши. Здесь у нас никто не уходит быстро.
Дверь за ним захлопнулась, оставив только гул вентиляции и слабый запах хлорки.
Лёха остался один — и впервые за долгое время почувствовал, как в груди шевельнулось нечто новое: не страх и не злость, а странное, ледяное предвкушение.
******************
Лёху держали в бетонной камере без окон. Стены — серые, влажные, под потолком гудела лампа, оставляя под ней пятно жёлтого света. За неделю он прошёл через всё, что только можно было вынести.
Его били током, проверяли, резали, сверлили, вводили растворы, снимали показатели. Он видел, как в лаборатории за стеклом двигались люди в белых костюмах, как они спорили, глядя на мониторы, где его сердце не переставало биться даже после остановки дыхания.
Однажды они вскрыли череп. Он помнил металлический вкус во рту, слышал, как кто-то говорил:
— Это невозможно. Он жив.
А потом — провал. Темнота, боль и странное ощущение, будто внутри что-то перестраивается. Когда он очнулся, всё было на месте. Мозг — новый или тот же, он уже не понимал.
Шёл седьмой день. Лёха сидел в углу камеры, нагой, исхудавший, но живой. Смотрел на свои руки, как будто впервые. Боли не было. И страха тоже — только глухая пустота.
Где-то вдали — крики. Сначала один, потом второй. Сирена оборвалась на полуслове, лампа на потолке мигнула, воздух будто задрожал. В коридоре послышались шаги — неровные, тяжёлые, и звук чего-то волочащегося по полу.
Дверь камеры со скрипом открылась.
В проёме стояла она. Та самая женщина — та, что поила его кровью в ту ночь. Лицо такое же — спокойное, губы красные, глаза холодные. Только теперь на ней была чёрная форма, порванная и залитая кровью. В руке — обломанный позвоночник..
— Ну, привет, сынок, — сказала она спокойно и вошла, волоча за собой железный табурет.
Она поставила его у стены, села, закинув ногу на ногу. В камере сразу запахло кровью и чем-то сладким, чужим.
Лёха инстинктивно прикрылся рукой, глядя на неё.
— Я так понимаю… снаружи никого живого не осталось?
— Правильно понимаешь, малыш, — усмехнулась она. — Считай, я твоя новая мама. Так что не стесняйся, разговор у нас семейный.
— Семейный? — Лёха хрипло засмеялся. — Да я вообще не понимаю, что происходит. Что со мной? Мы кто? Вампиры?
Она чуть склонила голову, улыбнувшись уголком губ.
— Дурачок. Нет. Я — вампир. А ты… скажем так, очень молодой упырёнок. Полукровка. Тварь новой породы. Нас осталось мало. И скоро, может быть, совсем не останется. Всё ведь не вечно под этим солнцем.
— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Зачем спасла меня тогда?
— Потому что ты выжил, — просто ответила она. — Остальные — нет. А такие, как ты, редкость. Слишком живучие, чтобы умереть, и слишком человечные, чтобы выжить без боли.
Она достала из-за пояса сигарету, закурила, дым лёг сизой вуалью между ними.
— Не строй из себя бессмертного, Лёха. Это не кино. Ты можешь умереть — просто труднее, чем другие. В старые времена нас можно было убить только серебром. А теперь… — она развела руками. — Лазеры, радиация, плазма, ядерные боеголовки. Моего кузена, например, расщепили на атомы ещё при Советах. Привязали к ракете и запустили на Луну. Вот и всё его бессмертие.
Она затушила сигарету об стену, глядя на него холодно, но без злобы.
— Теперь таких, как мы, никто не ищет. Никто не верит. И это — благо. Пока тихо — живём. Стоит привлечь внимание — приходят они, люди, со своими лабораториями. Вот как сейчас.
— Что теперь? — спросил он. — Что мне делать?
— Всё, что захочешь, — ответила она. — Только не шуми. Не лезь на глаза. Живи, как умеешь. И если дотянешь лет двести — встретимся снова. Тогда, может, расскажу как стать полноценным вампиром… правда тогда от солнца придется прятаться. Но это мелочи.
Она встала, взяла табурет за спинку и направилась к выходу.
— Погоди, — крикнул он. — Они говорили… ещё двоих поймали. Кто они?
Она остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Не важно. Они попались второй раз. Пришлось уничтожить. Не делай их ошибок, малыш.
Дверь открылась, яркий свет из коридора вырвал её силуэт из тьмы.
— Живи, пока можешь, — сказала она и вышла.
Дверь захлопнулась.
Лёха остался один — с пустотой, запахом крови и новым осознанием: всё, что с ним было раньше, умерло.
Теперь он — не человек.
Но человек в нём ещё не до конца сдался.
****************
ЭПИЛОГ.
Прошло много лет.
Настолько много, что первые годы Лёха помнил уже как будто не с собой — как старый фильм, с выцветшей плёнкой и глухим звуком.
Он нашёл Аню не сразу. Искал долго — по архивам, базам, в посольствах, писал письма, менял города. Иногда казалось, что всё зря, что она исчезла навсегда. Но однажды — в маленьком кафе в Праге — он увидел её. Та же улыбка, те же глаза. Только теперь в них жила взрослая усталость и какая-то тёплая, тихая мудрость.
Она не поверила сразу. Он объяснил — не всё, только то, что можно было объяснить. Сказал, что долго болел, что потерял память. Она слушала, молчала, потом просто подошла и обняла его. И всё вернулось.
Они жили долго. Снимали квартиры, потом купили дом на окраине старого города. Она старела, а он — нет. Он учился притворяться: седые волосы, морщины, немного сутулости. Вечерами он брился медленно, глядя в зеркало, где отражался тот же человек, что стоял на кладбище много лет назад.
Он боялся детей. Боялся, что они родятся не такими, что унаследуют его проклятие. Но судьба будто смеялась над ним — двое сыновей и дочка были совершенно обычными. Росли, ссорились, болели, радовались, уезжали. Никаких странностей. Никаких аномалий.
Когда Аня состарилась, он носил её на руках, как когда-то обещал — только тогда, в парке, он думал, что это слова. Она болела, таяла, но всё равно улыбалась. В последние дни часто просила его открыть окно — смотреть на снег.
— Знаешь, — сказала она однажды, тихо, — я ведь всё эти годы еще в начале чувствовала. Что ты не такой, как все. Но никогда не боялась. Просто… хотелось, чтобы ты не остался один.
Он не ответил. Только держал её руку до самого конца.
Похоронил он её сам — под большим каштаном в старом саду. Без пафоса, без громких слов. Земля была мокрая, воздух пах листвой и сыростью. Он стоял долго, пока не стемнело.
Потом дом опустел. Сыновья приезжали редко, дочь жила далеко. Внуки выросли. А он всё так же смотрел на отражение — то самое, неизменное.
Однажды ночью он собрал вещи — старый рюкзак, нож, карту. Записал короткое письмо:
«Я ухожу. Не ищите. Всё хорошо. Просто настало время.»
Он поцеловал холодный камень над могилой и пошёл.
Шёл долго — через города, степи, пустыни, горы. Люди старели, умирали, менялись эпохи, рушились государства, появлялись новые. Он оставался тем же. Внутри всё больше пустоты, но и всё больше спокойствия.
Иногда ему снилась та женщина — с кладбища. Сидит на железном табурете, дымит сигаретой, усмехается.
«Ну что, сынок, дожил? Понял, зачем я тебе жизнь дала?»
Он никогда не отвечал во сне. Просто смотрел ей в глаза и ждал, когда проснётся тувидит ее.
Теперь он шёл не из страха и не из злости.
Он хотел найти её — не ради мести, а ради ответа.
Вечерами, когда солнце тонуло в горизонте, он садился у дороги и смотрел, как темнеет небо.
Мир стал другим: чужим, быстрым, шумным. Но где-то там, за горами, за морями, она всё ещё должна быть. Та, что подарила ему бесконечную жизнь и отняла покой.
Он знал — когда найдёт её, разговор будет короткий. Без гнева. Без слёз. Просто — два существа, которым слишком много дозволено.
Он шёл, не оставляя следов.
НРАВЯТСЯ ТАКИЕ ИСТОРИИ? ПОДДЕРЖИ МЕНЯ ТУТ:
https://dzen.ru/a/aOWYkI6Y4RdqcILF
И ПОЛУЧИШЬ БОЛЬШЕ!